Статьи и эссе | Тоталитаризм | Английские летописцы нашей беды

Английские летописцы нашей беды

Москва, Знамя, 1990 год, № 12

Представьте: вам звонят из редакции и просят взять интервью у автора… Библии. «У кого?» — спрашиваете вы, холодея от мистического ужаса…

Так и я несколько минут бессмысленно повторяла: «У кого? У кого?» — когда «Книжное обозрение» попросило встретиться с английским историком Робертом Конквестом («КО», № 58, 1989). Его книга «Большой террор», написанная в 1968 году, а в 1972 году впервые вышедшая на русском языке за рубежом, была для многих из нас заветом и хрестоматией, постоянным чтением и научным источником. Великая эпопея Солженицына тоже черпала из этого источника. Конквест — не первый исследователь сталинизма: его книга полна отсылок, и он никогда не останавливается в работе, учитывая каждую новую страницу в летописи кровавых лет. В предисловии к первому русскому изданию автор скромно замечает: «Было бы куда лучше, если бы история того периода была написана советским специалистом»; в предисловии ко второму ссылается на свидетельства Петра Якира и Леонида Петровского, на работы А. Д. Сахарова, Роя и Жореса Медведевых. После появления «ГУЛАГа» Конквест широко вводит в текст материалы А. Солженицына. (С отрывками из повести Гроссмана «Все течет» я впервые познакомилась тоже по Конквесту.)

И вот он — в Москве. Издательство «Книга» просит у него текст «Большого террора» — молнией пойдет! — но Р. Конквест не спешит: «Столько новых фактов за время гласности! Я должен переработать рукопись, исправить ошибки».

А тем временем «Нева» делает великое дело, печатая журнальный вариант «Большого террора». «Новый мир» и «Родина» еще раньше дали отрывки из «Жатвы скорби» — уникальной книги об искусственно вызванном голоде, сопровождавшем коллективизацию.

Болит сердце: читают ли люди Роберта Конквеста одновременно с «Архипелагом» и десятками прекрасных новых книг? Находят ли время в потоке газет и телепередач и для этого чтения? Надо найти: отношение Роберта Конквеста к нам, к нашей беде особенное.

Тайна власти текста над сознанием связана, может быть, и с этим. Профессиональный политолог (им написано несколько книг о советской истории и о международных отношениях), он не жертвует в угоду концепции ни одним фактом, ни одним чувством, ни одним настроением. Может быть, потому, что он еще и известный поэт? Мало кто, располагая такой уникальной библиографией террора, отказался бы от соблазна концептуализировать этот окровавленный, пульсирующий массив в ту или иную модель. Конквест отказался. В предисловии к русскому изданию есть такие полемические строки: «Каждого, кто любит русский народ, глубоко трогает его трагическая история. Страна, столь богатая талантами, столь многообещающая, столь щедро одарившая мировую культуру, перенесла тяжкие муки без всяких реальных причин. Если не верить ни в какие якобы „научные“ теории исторического процесса (а я не верю ни в одну из них), то создается впечатление, что России много раз просто не везло, когда на поворотах истории события могли пойти иным, гораздо лучшим курсом». Здесь же он приоткрывает глубинный мотив своей работы — почему поэт и ученый-международник становится исследователем террора: «У меня есть ощущение, что предлагаемая летопись событий убедит тех, кто выжил после террора: их страдания не забыты, не вычеркнуты из памяти человечества (а ведь они могут думать и так)». Этот мотив глубоко понятен мне, читателю. Да, за то время, что уходит на чтение лагерных мемуаров (последнее ярчайшее впечатление — «Наскальная живопись» Е. Керсновской в «Знамени» (№ 3–5, 1990), можно бы книгу написать, да не одну, а вот не пишешь — читаешь. Как будто зов из-под земли: «Если не будете вы о нас читать — значит, мы приговорены самым страшным, хуже всех „троек“, приговором — мы приговорены к полному забвению. За что?»

Книга Конквеста, англичанина, не знавшего нашего горя, спасает от забвения тысячи людей. В этом повествовании, по-своему жестко собранном, нашлось место и для командира Красной Армии, который, смывая кровь с лица после допроса, рыдал больше от унижения, чем от боли; и для дежурного охранника, который, глядя на него, по-бабьи подперши щеку ладонью, вдруг сказал: «Эх, товарищ, не сокрушайтесь! Всем несладко живется… Ну, избил он вас почем зря, а вы пренебрегите: его черной душе, теперь, может, еще хуже, чем вашему бедному телу. Кровь-то вот вы сейчас с себя смоете, а ему в какой воде свою черную душу отмыть?»; и для молодой женщины, вложившей в карман арестованного мужа простодушную молитву; и для судей, особенно изощренно измывавшихся над суевериями в семье видного коммуниста… Отводя одно из центральных мест в своей книге пыткам и признаниям, Конквест сострадает каждому в момент его боли и унижения (людоедские выкрики сегодняшних дней «так им и надо было» для него непредставимы), но это не значит, что все судьбы вызывают у него одинаковое сочувствие. Подробно рассказав историю уничтожения партии в ходе сменяющих друг друга процессов над действительными и выдуманными оппозициями, автор сосредоточивает все средства повествования на вакханалии террора против беспартийного населения, подчеркивая, что «на каждого пострадавшего члена партии приходилось 8–10 брошенных за решетку простых граждан». Стоит привести размышление, которым он комментирует эти цифры: «Партийные деятели, о которых шла речь выше, были сознательно вовлечены в большей или меньшей степени в политическую борьбу. „Правила игры“ были им известны. Многие из них несли личную ответственность за аресты и смерть миллионов крестьян во время коллективизации». И как же к месту вспоминает тут английский автор нашего гения. «Пушкин сказал однажды, что русские бунтовщики — люди жестокосердные, которым и своя шейка — копейка, и чужая головушка — полушка».

Отсутствие всеобъемлющей концепции у Р. Конквеста сочетается с глубоко продуманной тематической организацией книги. Каждая глава (непременно сопровождаемая библиографией) несет свою тему: донос или каторга; центр или провинция; армия или иностранцы. Каждая тема имеет свой идейный лейтмотив, свою психологическую, историческую, социальную, но никогда не чисто идеологическую систему аргументов. Конквест не приемлет марксизма и ленинизма, но воссозданная им фантастическая картина нашей реальности (не случайно, наверное, он — автор научно-фантастических романов) не вмещается ни в марксизм, ни даже в ленинизм. Со свойственной независимой мысли парадоксальностью он заключает, что «вопреки идеям Маркса, в Советском Союзе сталинской эпохи создалось положение, при котором экономические и общественные силы не определяли метода правления. Наоборот, центральным фактором были личные соображения правителя, которые выливались в действия, часто противоречащие естественным тенденциям этих сил. Идеалистическая концепция истории в этом смысле оказывалась неожиданно справедливой. Ибо Сталин создал механизм, способный справляться с общественными силами и побеждать их». В такой искусственной системе социологические объяснения должны уступить место психологическим. Среди них исключительное значение Конквест придает двум: растворению личности в партии — у идейного актива общества и накапливающейся усталости — у остального населения. Этическая установка, сформулированная Троцким в 1924 году: «…Никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии… Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала», — по мнению Конквеста, «объясняет восхождение Сталина к власти, а еще больше — полную неспособность коммунистов выступить против него, даже когда подлинный характер его методов и целей выявился полностью».

Второй фактор — усталость. Автор «Большого террора» не пренебрег этим простым объяснением. Ссылаясь на свидетельство участника первой мировой войны о том, что офицеры после двух окопных лет становились алкоголиками, а солдаты впадали в апатию и бесчувственность, он спрашивает: каково же было советским людям в 1936–1938 годах, когда их изматывал «этот бесконечно еженощный, бросающий в пот страх, страх в ожидании того, что арест наступит еще до рассвета».

Среди тем, прошивающих скорбное повествование Конквеста, одна сообщает книге особое благородство и чистоту — тема предательства Запада, того выбора в пользу наглой силы против ее жертв, который Запад сделал дважды — ради Сталина и ради Гитлера. Эта вина руководителей западной политики и основной массы интеллектуалов была лишь частично искуплена жертвами и военными подвигами союзников в годы второй мировой войны. В основе этого предательства, совершенного вовсе не только левыми (как утверждает в статье «Русофобия» И. Шафаревич), а всеми политиками, но в особенности — консерваторами (с сомнениями и колебаниями — Черчиллем, без колебаний — Иденом), лежит, на мой взгляд, общая этическая установка европейской культуры, отделяющей и противопоставляющей политику и мораль. Эта установка, обычно называемая макиавеллизмом, совершенно иррациональна: нет ни одного свидетельства, чтобы правление преступника, садиста вело к процветанию страны (после Ивана Грозного в России осталась чуть не половина населения, жуткая статистика жертв сталинизма приведена в книге Конквеста). И тем не менее по сей день считается, что хороший политик — это непременно подонок. В своей статье «Не одним нам каяться!» — я попыталась обосновать этот взгляд — и мне было радостно, что Конквест прочел эту статью в мало кому даже у нас тогда известном журнале «Родина» (№ 2, 1988), ведь все факты, там сообщенные, даны со ссылками на его книги. Конквест первым подробно рассказал о намеренной слепоте западных интеллектуалов, которым не столь уж трудно было увидеть правду: группа социал-демократов и либералов собрала Белую книгу о процессах (независимое расследование Дж. Дьюи), меньшевики-эмигранты Б. Далин и Б. Николаевский издали книгу о ГУЛАГе; выходили мемуары и узников ГУЛАГа. Но — победителей не судят! — а Сталин всех победил.

Нравственный и научный поиск Конквеста продолжен другим англичанином, издавшим свою работу через 6 лет после «Большого террора». Этому предшествовало важнейшее событие. В 1972 году в Англии были открыты архивы, связанные с некоторыми тщательно скрываемыми последствиями второй мировой войны. Свою книгу, построенную на солидном фундаменте архивных источников и оживленную свидетельствами участников событий, английский историк, известный общественный деятель лорд Николас Бетелл так и назвал: «Последняя тайна». Но будет ли она действительно последней? Или нас ждут еще и еще более страшные открытия? Как бы то ни было, тема, волновавшая Александра Солженицына и Роберта Конквеста, раскрыта глубоко и беспощадно и вместе с тем строго объективно. Предательство не перестает быть предательством оттого, что восстанавливается его политический и исторический контекст. Но восстановление контекста позволяет увидеть границу между пусть жестоким следованием людей законам своего времени и их склонностью рефлекторно, трусливо становиться на сторону сильного. Русские пленные были в руках союзников, английские и американские — в немецких лагерях, контролируемых советскими властями. Соотечественники англичан и американцев оказались заложниками советских властей: получалось, что придется отдать русских военнопленных в обмен на своих. Правда, тут была роковая разница: западные граждане рвались домой, — русские готовы были скорее умереть, нежели возвратиться в сталинскую Россию. Соглашение, подписанное в Ялте в феврале 1945 года, узаконило готовность союзников пожертвовать чужими ради своих. Но, как часто бывает при такого рода сделках, за первым шагом последовали и другие, диктуемые уже не необходимостью жестокого выбора, а стремлением к политической выгоде. И, как всегда, «реалисты», считающие себя умнее и трезвее всех, оказались в дураках. Ялта требовала выдачи советских граждан, сражавшихся с оружием в руках против своего государства, — это соответствовало нормам международного права. Но сотни тысяч русских, украинцев, калмыков, бежавших из страны после гражданской войны, не были советскими гражданами, не признавали СССР своей родиной, считали себя врагами коммунистического государства и Сталина. Да, они преступно ошиблись, поставив на Гитлера против Сталина, но под Ялтинские соглашения они никак не подпадали. Тем более невинны были их жены и дети, а также советские люди, которых угнали в Германию и под страхом смерти заставили работать на третий рейх. Но все они были выданы Сталину: усердие союзников обгоняло букву закона. Отдавая десятки тысяч людей на лютую смерть, благоговевший перед Сталиным министр иностранных дел, впоследствии английский премьер Энтони Иден надеялся, что за это Сталин не нарушит обещания о свободных выборах в Польше. «На самом деле, — пишет автор предисловия к изданию книги Николаса Бетелла на русском языке (Лондон, 1974) профессор Хью Тревор Ропер, — они нарушили бы его в любом случае: свободных выборов не могло быть ни в Польше, ни в любой части Восточной Европы».

Конечно, все мы задним умом крепки, и было бы дешевой демагогией требовать с тех, кто жил и умирал в этой жестокой войне, гуманного отношения к людям, одетым в немецкую форму. Выдача пленных, разумеется, не была выгодной хладнокровной операцией — это была трагедия, и многие участники этой трагедии страдают, терзаются муками совести до сих пор. Однако и тогда были люди, которые нравственной своей интуицией смогли проникнуть в суть страшной тайны. Одним из них был Джордж Оруэлл, печатно заявивший, что военнопленные и перемещенные лица «репатриируются против их воли» (его, конечно, осыпали упреками коллеги). Против насильственной репатриации взбунтовался и фельдмаршал лорд Александер, сознательно не выполнявший приказы своего МИДа; и тот неизвестный английский солдат на мосту между двумя зонами, который нацарапал на клочке бумаги липовую справку и спас от смерти семью казака. Член квакерской общины Этель Кристи, подняв на ноги несколько министерств, спасла пленного, его жену и новорожденного — они и сейчас живут в Англии. История их любви и страданий относится к лучшим страницам книги: это прекрасная новелла.

Зловещую окраску придает трагедии коварство союзников. Опасаясь бунтов и самоубийств, они внушали пленным, что их отвезут в Англию. Бывало, что люди доверчиво садились в грузовики, входили на трап кораблей, а потом… До сих пор не могут забыть английские моряки грохота выстрелов в портовых складах: принимавшие «груз» в Одессе чекисты даже не соблаговолили отвезти людей в город. А ведь в каждый лагерь для перемещенных лиц приезжал советский офицер и уверял всех, что родина их простила и ждет не дождется.

Николасу Бетеллу хватило знаний и воображения, чтобы сделать нас, сегодняшних, очевидцами и как бы участниками тех событий. Против воли оказываешься в Австрии, в Лиенце, где уничтожение казачества походило уже на геноцид: в Лиенце было около 4000 женщин и 2500 детей. В то страшное утро над толпой возвышался деревянный помост с походным алтарем и большим крестом: служили литургию. Когда английские солдаты попытались дубинками и прикладами разогнать толпу, люди, спрятав женщин и детей в середину, скучились в плотную массу и опустились на колени, обхватив друг друга руками и распевая молитвы. Их били, вырывали из толпы, бросали в грузовики. При погрузке в вагоны люди пытались покончить с собой: на глазах нескольких очевидцев казаки стреляли сначала в жен и детей, а потом в себя. Бросались с моста, убегали в лес и вешались там.

Конечно, женщины и дети, по крайней мере, могли быть спасены, но тут мы сталкиваемся с распространенной человеческой жестокостью к обездоленным, со страхом, что из-за них возникнет много проблем. «Нам они здесь не нужны: мы не можем позволить себе сентиментальность в этом вопросе», — цитирует автор книги Э. Идена. Этот утонченнейший аристократ до конца дней не раскаивался в совершенном. Но зато и другой англичанин — лейтенант Джон Григ — не раскаивается в том, что, нарушив приказ, предупредил о выдаче тысячи казаков, охраняемых его полком в Ноймаркте. Половина из них бежала.

Виктор Некрасов в послесловии к тому же изданию «Последней тайны» пишет о таких людях, как лейтенант Григ: «Я крепко пожал бы им руки и сказал бы: „Нет, не Энтони Иден, лорд Эйвон, олицетворяет для меня Англию, а именно вы, нарушившие приказ и подчинившиеся своему сердцу“. Вероятно, я плохой солдат».

Медленно, но неотвратимо время меняет даже военные законы. Когда в 1956 году была сформирована западногерманская армия (бундесвер), нюрнбергские уроки были учтены в ее уставе: солдат бундесвера не обязан подчиняться приказу, если тот требует совершения преступных, антизаконных действий. Англия и США тоже извлекли уроки из страшных последствий насильственной репатриации. Когда в 1952 году Северная Корея потребовала насильственного возвращения пленных, тот же Энтони Иден заявил в палате общин: «Я думаю, что принудительная отправка этих людей домой противоречила бы системе ценностей свободного мира».

Правда, тогда свободный мир уже находился в состоянии «холодной войны» с социалистическим лагерем, и гуманизм этого заявления несколько корректируется политической конъюнктурой. Позиция Бетелла, искреннего сторонника разрядки и перестройки, глубоко привязанного к нашей стране (как член Европейского парламента он работал над освобождением пленных афганцев), не зависит ни от какой конъюнктуры. Как и его великий современник и соотечественник Роберт Конквест, Николас Бетелл выступает свидетелем защиты в тяжбе человека, маленького человека, с вооруженными против него силами политики и идеологии.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus