Статьи и эссе | Рецензии | О книге П. Е. Фирчоу «Конец утопии: „Прекрасный новый мир“ Олдоса Хаксли»

О книге П. Е. Фирчоу
«Конец утопии: „Прекрасный новый мир“ Олдоса Хаксли»

ИНИОН РАН, Социокультурные утопии XX века, серия «Общественные движения и проблемы общественного сознания», 1988 г., вып. 5
FIRCHOW Р. Е. The end of utopia: A study of Aldous Huxley’s «Brave new world». — L.; Toronto: Assoc. univ. pres., 1984. — 154 p. — Bibliogr.: p. 142–149.

Книга профессора гуманитарных исследований Эдинбургского университета П. Фирчоу пересматривает сложившийся в литературе взгляд на роман О. Хаксли «Прекрасный новый мир» как на романтическую сатиру, намеренно абстрагированную от политики и идеологии, и ставит в этой связи ряд проблем, представляющих интерес для исследователей утопии: о соотношении политики и утопии; научного и утопического сознания; о влиянии этических и религиозных установок автора на характер его социальных прогнозов. Проблемно-аналитический материал сконцентрирован и обобщен в самой крупной, последней (четвертой) главе книги и в заключении, поэтому их мы реферируем подробно. Содержание предыдущих глав представляем в сжатом тезисном виде.

В первой главе «Будущее как литература» дается общая оценка романа Хаксли как произведения авангардного, футурологического по своей художественной природе. Читатель без всякой экспозиционной подготовки брошен в гущу событий, происходящих в совершенно не знакомом ему мире, населенном яркими, своеобразными, но открыто условными персонажами, отнюдь не «характерами» в обычном смысле. Вместе с тем этот новый мир густо прошит старым литературным миром, множеством аллюзий к Шекспиру, а также к Руссо, Вольтеру, Данте, Достоевскому, Лоуренсу, Элиоту, Шоу, Уэллсу.

Адекватная ориентация в этой художественной действительности обеспечивается только пониманием смысла этой двойственности. Если в классическом романе замысел автора выясняется из взаимодействия и отношений персонажей, то здесь его надо искать в самом сопоставлении двух миров: старого, ощущавшего себя несчастным и темным, и нового, считающего себя счастливым и ясным. В иронии этого противопоставления — смысл романа.

Во второй главе «Будущее науки и наш Фрейд» автор разъясняет, на что именно направлена ирония Хаксли: на материалистические предпосылки и этические последствия технологического управления социальной жизнью. Тейлоризм, фордизм, фрейдизм и бихевиоризм представлены в «Прекрасном новом мире» как основополагающие элементы новой цивилизации. Фирчоу указывает на тексты некоторых современников Хаксли из его интеллектуального окружения, оказавшие особо провоцирующее воздействие на его творческое воображение. Он выделяет, например, книгу Доры Рассел (жены знаменитого ученого) «Право на счастье» с ее радикальной программой «психоаналитической эмансипации», толкуемой не только как секусальная свобода, но и как освобождение от материнских чувств. Резко негативное отношение Хаксли к этому направлению важно для автора как доказательство его «глубокого морализма», казалось бы несовместимого со скептицизмом и даже цинизмом постоянного автобиографического героя его прозы. Даже в своем раннем творчестве, утверждает Фирчоу, Хаксли оставался «моралистом старой свифтовской школы»; мир морали в конечном счете «не был для него ни хаотичным, ни релятивистким»; он всегда считал долгом мыслящего человека «отличать безвредный эксперимент от такого, который извращает или подрывает основные ценности. Если по отношению к первому нужно быть терпимым, то со вторым не может быть никаких компромиссов» (цит. по: с. 53–54). Морализм Хаксли парадоксальным для современников образом был связан с его витализмом, культом жизни[1]. Связь эта наглядно раскрыта в цитируемом автором частном письме Хаксли: «Холодный промискуитет современной молодежи — это „пуританизм изнутри“, это результат той же боязни инстинктов, той же ненависти к телу. Он также направлен на уничтожение страсти. Ведь страсть возникает только в борьбе сексуального импульса с моральным подавлением. Без репрессии нет страсти» (цит. по: с. 54). Это, по мысли Фирчоу, первый критический очерк «науки наслаждений», торжествующей в «постфордовской цивилизации» романа.

В третьей главе «От дикарей к богоподобным людям», исследуя непосредственные литературные источники антиутопии Хаксли, Фирчоу определяет ее как двойную пародию — на идеалы Г. Уэллса и Д. Лоуренса. Хаксли не отрицал, что цель его романа — «показать ужас уэллсовской утопии» (цит. по: с. 58). Фактически признал этот замысел и Уэллс, яростно отвергавший «Прекрасный новый мир» как «библию сноба-импотента» (цит. по: с. 59). Очевидна, признает Фирчоу, несправедливость Хаксли к Уэллсу — автору известных дистопий, романов-предупреждений, полных отнюдь не эйфорической фантазии. Но очевидно также и то, что почти до последних дней своей жизни Уэллс верил в науку и научный социализм, в возможность социального равенства и благотворность бесстрастного счастья. В этом смысле за сверхчеловеком «постфордовской цивилизации» Мустафой Мондом стоит если не Уэллс, то, безусловно, тот образ Уэллса, который был у Хаксли.

А в «диком оппоненте» Мустафы — мистере Сэвидже из мексиканской резервации — угадывается несколько стилизованный Д. Лоуренс, с его любовью к Мексике, с его увлечениями культурой пуэбло, экзотической религией и примитивистской утопией[2]. Фанатические ритуалы дикарей, как и секулярная религия наслаждений, противостоят в идейном замысле романа авторской концепции жизни — страдания, но противостоит с разной силой. Лоуренс мировоззренчески и лично ближе Хаксли. Отзыв Хаксли о философии Лоуренса: «В конечном счете она не так уж плоха» — несопоставим с откровенно пренебрежительной оценкой Уэллса: «Все хорошо, что кончается Уэллсом» (здесь непереводимая игра слов: «well» по-английски «хорошо» — отсюда естественная тавтология, обыгранная Хаксли: «all’s well that ends Wells») (цит. по: с. 72).

Глава четвертая. Политика антиутопии

Возвращаясь к несправедливой, по его мнению, оценке романа Хаксли как внутренне аполитичного, Фирчоу объясняет ее социальной конъюнктурой момента. Как раз летом 1931 г., когда Хаксли писал свой «Прекрасный новый мир», в Англии катастрофически рушилось и падало все; правительство, фунт, национальный доход. Сатирическое изображение благополучия на таком фоне уязвило гуманитарных читателей. Марк Хиллегас, известный писатель, критик, исследователь Уэллса, назвал О. Хаксли «пресыщенным циником, который боится всеобщего благополучия только потому, что на его фоне собственные привилегии потеряют для него цену» (цит. по: с. 78). Успех книги тем не менее был безусловным, но не сравнимым с триумфом вышедшего через 17 лет «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертого». Читателям и критикам теперь стало ясно, чего не хватает Хаксли — обнаженных политических ассоциаций Оруэлла. Стремясь убедить читателей, что это ложная контроверза, Фирчоу начинает с «ономастикона» романа — с потешного, на поверхностный взгляд, словаря идеологов и политиков XIX—XX вв. В нем имена или фамилии революционеров и анархистов, коммунистов и фабианских социалистов, американских президентов и предпринимателей, фашистов, популистов — всех, кроме консерваторов — тори. Это ономастическое столпотворение, пишет Фирчоу, прямо и недвусмысленно указывает на политический смысл антиутопии. «Хаксли хотел сказать, что все политические силы нашего времени, выглядящие сегодня такими разными, на самом деле движутся в одном направлении — к всемирному государству. Все они вдохновлены идеей тотальности.

Все они проникнуты материализмом, обожествлением технологии и пиететом перед коллективом» (с. 83).

Соединив сегодняшние идеологии, «постфордовская цивилизация» приобретает новое качество, то самое, которого не хватает государствам XX в., — стабильность. Вкладывая в уста одного из центральных персонажей романа слова: «Стабильность есть первая и конечная потребность», — Хаксли вводит читателя одновременно и в мир утопии, и в мир политики. Более того, он дает нам ощутить глубинную телеологическую связь этих обычно противопоставляемых миров. И в утопии, и в политике люди ищут того, чего они больше всего желают и больше всего боятся, — «абсолютного покоя, единственный зримый аналог которого есть смерть» (с. 84). Поэтому всякая утопия есть антиутопия, и всякое государство несет в себе этот утопический-антиутопический потенциал. Ибо есть только два средства достижения политической стабильности — кнут и пряник: удовлетворение потребностей и подавление их. Оба представлены в романе Хаксли, действие которого развивается то в цивилизации, то среди дикарей. «Стабильность террора эффективна для примитивных культур — технологическому обществу нужна стабильность изобилия» (с. 88).

«Прекрасный новый мир» — современный политический роман, развивает свою мысль автор, потому что он основан на современных представлениях о человеке и обществе. Хаксли и в антиутопии остается романистом, убежденным по крайней мере в двух вещах: нет единой «человеческой натуры», но есть натуры, и каждая из них расколота надвое внутренним конфликтом. Поэтому стабильное государство может быть построено только на основе преодоления индивидуальности как таковой. «Люди, которые управляют прекрасным новым миром, — писал Хаксли в предисловии к изданию 1946 г., — не сумасшедшие, и цель их не анархия, а социальная стабильность. Ради этого они и производят, опираясь на достижение науки, окончательную, личностную, действительно революционную революцию» (цит. по: с. 87). Дальше Хаксли перечисляет необходимые предпосылки этой последней революции: 1) усовершенствование техники убеждения; 2) научное исследование различных человеческих характеров; 3) производство суррогатов алкоголя и наркотиков; 4) направленная евгеника. Иными словами, Фрейд должен предшествовать Форду — иначе революция будет такой же поверхностной, иллюзорной, как предыдущие. Первые же строчки романа — лозунг на Центральном Инкубаторе: «Коллективность, Идентичность, Стабильность» — сатирическая аллюзия к революционному романтизму, сплетенная в романе с иронической аллюзией к популисткому романтизму, к руссоистскому мифу о дикаре. Дикарь Хаксли — мистер Сэвидж — похож не на благородного дикаря Руссо, а на дикаря-анархиста, созданного фантазией Лоуренса и осмеянного Хаксли в 1928 г. в эссе «Хладнокровные романтики»: «Идеал наших писателей — не Руссо, а некая смесь апаш и пятнадцатилетнего подростка, которому хорошо там, где много спорта, шума, машин и социальной ажитации»[3]. В другом эссе Хаксли пишет, что «реальные дикари описаны не философами и поэтами, а Фрэзером и Малиновским, и они вовсе не благородны, — они ужасны» (цит. по: с. 89). Дикарство не противоядие «механическому гражданству», но лишь его вариант. Тогда должно быть верно и обратное: что совершенные граждане мирового государства — тоже по-своему дикари. Сексуальные отношения в «Прекрасном новом мире» сознательно ориентированы не на «старомодную семью», а на дикарей Самоа, у которых не существовало понятия «отец». Конечной целью прогресса оказывается таким образом возврат к дикарскому прошлому. Впоследствии Хаксли занимал и более оптимистические позиции, но «Прекрасный новый мир», подчеркивает Фирчоу, — роман молодого Хаксли. Кумиры его юности — суровые, неутешающие боги, боги мира, трагически предопределенного и томимого неутолимой жаждой теодицеи: Августин, Кальвин, Мендель. Самое страшное для него в эти годы — пеллагианская ересь о природной невинности человека, породившая, по его мысли, проповедь Руссо, просветительский материализм и утопические лозунги Французской революции. «Совершенное» для молодого Хаксли — синоним безбожного. В этом убеждении, пишет Фирчоу, нет никакой логики, но есть опыт существования: человеку нужен Бог, но Бог приходит только к несовершенному человеку.

Но не противоречат ли безбожности «постфордовской цивилизации» ритуальные праздники Солидарности, описанные в романе? Фирчоу убежден: нет, не противоречат: «… это всего лишь суррогат религиозного ритуала… он удовлетворяет религиозные эмоции, но не направляет их к Богу. Такие эмоции связаны с Богом не более, чем СБС (Суррогат Бурных Страстей. — Реф.) со страстью» (с. 98).

Идея «бездушного общества», признает Фирчоу, конечно, носилась в воздухе, но самый непосредственный теоретический ее источник для Хаксли — размышления Алексиса де Токвиля о будущем массовой демократии. Обширная цитата из «Демократии в Америке» иллюстрирует этот тезис. Приводим ее частично.

«Правительство, действительно, печется о счастье подданных, но оно само и определяет характер и содержание этого счастья: оно обеспечивает их безопасность; предугадывает и определяет потребности; стимулирует удовольствия; направляет интересы и деятельность; регулирует собственность и делит наследство. Воля человека не подавляется, а приручается, укрощается… его не разрушают, но он и не живет; его не тиранят, но парализуют, подавляют, отупляют, пока вся нация не превратится в стадо, а правительство в его пастухов»[4]. Такой пастух в романе — Мустафа Монд, отпускающий своим подданным дозированное инфантильное счастье. Вместе с тем Мустафа — это и апофеоз тейлорианской эффективности, и пародия на автомобильного магната Форда. Последний был одним из самых популярных прототипов сатирической литературы 20-30-х годов, оказавшей несомненное влияние на Хаксли, равно как и сочинения самого Генри Форда: «Моя жизнь и работа» (Ford H. My life and work, 1922) и «Моя философия индустрии» (Ford H. My philosophy of industry, 1929). В последней Форд писал: «Машины принесут людям то, чего они не смогли достигнуть молитвами, пропагандой и книжной проповедью» (цит. по: с. 105). В 20-е годы возникло утопическое общество. «Союз для жизни», издававшее памфлеты, призывы, сборники высказываний Форда, со страниц которых вставал образ «детройтского оракула», соединившего в себе черты Иисуса Христа и Бенджамена Франклина.

Мир Хаксли, утверждает Фирчоу, и есть мир фордовско-тейлорианской механической эффективности, с той только разницей, что вместо автомобилей с конвейера сходят люди. Мустафа — не реальный Генри Форд, а Форд стилизованный, гиперболизированный для сатирических целей. Реальный Форд выступал в защиту природы, ратовал за развитие ремесел, сохранение обычаев и традиций, памятников старины, писал об эксплуатации бедных наций, о дегуманизации труда, о социальной справедливости. Он резко возражал против отождествления стандартизации с американизмом, считая это «европейскими предрассудками». Между тем, замечает автор, ужас перед «американизмом» испытывали прежде всего сами американцы. Так, американский автор одной из тогдашних антиутопий, противопоставляя «американскую альтернативу» советскому социализму, писал совсем в духе Хаксли: «Русская революция поверхностна: она происходит только на уровне политики и идеологии. Америка же движется к будущему, которое изменит не только способ правления, но способ существования» (цит. по: с. 111).

Особый политический смысл Фирчоу видит в том, что Хаксли, как и Оруэлл, и в отличие от Уэллса и Форстера, изображает кастовое общество, более того, такое, в котором кастовость — основополагающий признак. Именно поэтому при высоком уровне техники в этом обществе сохраняется физический труд — удел тех, кто своим существованием должен удовлетворять чью-то потребность в самоутверждении, жажду власти и природную агрессию. Но люди низшей касты не сознают своего унижения; в наркотическом дурмане их существования и унижение ощущается как наслаждение.

5. Заключение. Два будущих. 632 п. ф. и 1984.

Посвятив книгу доказательству, что «Прекрасный новый мир» — политический роман, Фирчоу оказался перед необходимостью утвердить художественную полноценность антиутопии Хаксли, ее соответствие художественной норме, сформулированной самим ее автором как «стремление к Полной Правде о жизни» Хаксли писал: «Пруст, Д. Лоуренс, Андре Жид, Кафка, Хэмингуэй — пять признанных современных писателей. Они отличаются друг от друга всем, кроме одного: никто не написал чистой трагедии, все стремились к Полной Правде» (цит. по: с. 118). Может ли отвечать этой норме произведение, изображающее мир, по определению, неполный? Теоретически, по законам жанра, — нет, но уникальность этой антиутопии в том, что она «движется по направлению к Полной Правде» (с. 118). В трагической судьбе Дикаря, в сомнениях и неудачах других персонажей есть жажда полноты.

В мире утопического романа Фирчоу признает только одного соперника Хаксли — Джорджа Оруэлла, но (вопреки мнению большинства критиков и читателей) он считает, что роман Хаксли ближе к Полной Правде — правде истории. Что думал об этом сам Хаксли? В 1950 г., получив в подарок от автора только что вышедший «1984», он написал Оруэллу: «Бескровная революция и бескровная деспотия экономичнее и эффективнее кровавой диктатуры, которая раньше или позже убивает и диктаторов» (цит. по: с. 119). Но в эти же дни он записывает: «Может быть, он (Оруэлл. — Реф.) прав, и только тридцать пять лет отделяют нас от полного свершения третьей революции, начавшейся уже сегодня, — самой главной и ужасной во всей истории» (цит. по: с. 119). «Может быть» в данном случае относилось, очевидно, к будущему: ведь в отношении прошлого правоту оруэлловского романа никто не ставил под сомнение. Ход мысли Хаксли проясняется в работе «Еще раз в прекрасном новом мире», написанной в 1958 г. Десять лет назад, пишет Хаксли, страшная суть века, бесспорно, была воплощена в книге Оруэлла, а «Прекрасный новый мир» казался детской сказкой. Но все изменилось. Гитлер забыт. Атомные бомбы не сброшены. Советская Россия изживает сталинизм. И надо признать, что мир в целом ближе к постфордовской цивилизации, чем к Океании. Террор массовой культуры эффективен, надежен, и по-своему утоляет властолюбие элиты, наслаждающейся созерцанием полностью запрограммированного ею поведения.

Не сверяя этой схемы Хаксли с сегодняшней реальностью, автор сопоставляет духовные альтернативы «соперничающих пророков». Он видит в них отражение двух направлений психической энергии, двух полностью освобожденных и творчески преображенных импульсов: инстинкта пола и инстинкта смерти. Мир Хаксли — мир торжествующего либидо; формула оруэлловского мира — «жизнь есть смерть». В обоих мирах нет места личности, самостоятельному духовному существованию. Поэтому бунтари обоих романов — Сэвидж и Уинстон Смит, дикарь и интеллектуал — оказываются «последними из могикан». Но героический отблеск, как представляется Фирчоу, освещает только гибель героя Хаксли. «В романе Оруэлла нет надежды, потому что нет Бога — разве, что его эхо, слабое, как дальний отзвук старого колокола. Именно поэтому оруэлловский пессимизм заходит значительно дальше, чем скептицизм Хаксли» (с. 127). В своем социальном значении и влиянии Хаксли и Оруэлл представляются автору равно великими. «Если мы еще не дожили до описанного ими будущего, то этим мы в какой-то мере обязаны им. А если мы все-таки придем к нему, мы должны будем признать, что знали, куда идем» (с. 128).

Примечания

[1] Беседы, споры, диалоги с «виталистами»: братом Джулианом, Дж. Халдейном, Б. Расселом — составляли повседневный контекст духовной жизни писателя в 20-х годах, сообщает Фирчоу.

[2] Этот очень важный для автора момент подробнее освещен в последней главе книги. — Прим. реф.

[3] Huxley О. The cold-blooded romantics // Vanity fair. — L., 1928. — № 3. — P. 104.

[4] Tocquville A. de. Democracy in America. — N. Y., 1899. — P. 332–333.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus