Статьи и эссе | Публицистика | Люди с содранной кожей

    Люди с содранной кожей

    Москва, печатается по рукописи (с небольшими сокращениями статья опубликована в ЛГ — Досье), март 1990 г.

    В городе Иерусалиме есть Стена Плача. Если судьба занесет вас в Иерусалим хоть на один день, вас непременно подведут к месту в этой Стене, где камни ничем не отличны от остальных, и скажут: «Вот здесь!» — «Что здесь?» — спросите вы. «Здесь он стал на колени. Он просил прощения у еврейского народа за грех своего народа». И только когда вы спросите: «Да кто он? Кто просил прощения?» — незнакомец сообразит, откуда вы приехали: «О, совьет рашиа!»

    Да, мы единственная страна, граждане которой не знали, что возникшее на развалинах третьего рейха немецкое государство взяло на себя ответственность за геноцид еврейского и других народов, осуществленный нацистами. Что это государство, само разрушенное и нищее, начало выплачивать и выплачивает по сей день ежемесячную компенсацию всем выжившим узникам концлагерей — кто б они ни были и где бы ни жили. Только советские узники отказались от этой компенсации — сделать это им было тем проще, что они о ней и не подозревали.

    Марина Влади рассказывает, что, когда Владимир Высоцкий впервые увидел супермаркет в ФРГ, с ним случилась истерика. Он повторял в какой-то пароксизме отчаяния: «Кто выиграл вторую мировую войну? Кто?!" Депутат Сухов, хорошо известный по своим частым и всегда экзотичным выступлениям, во время обсуждения на сессии Верховного Совета вопроса о советско-немецкой пакте, по существу повторил Высоцкого. Этот бедно одетый, измученный человек растерянно спрашивал у элегантных, уверенных в себе прибалтийских депутатов: «Какой же я оккупант, если я живу хуже вас? Разве так бывает?» Зал хохотал, а мне хотелось взять этого человека за руку (уж точно не один мужик в его роду сложил голову в войне с фашизмом) и сказать: «Да, бывает. Вот такие мы оккупанты. Это и есть наша суть и наша судьба. И попытку повернуть эту судьбу в нормальном направлении мы и назвали странным словом „перестройка“».

    Наша перестройка захлебывается в крови. В крови турок-месхетинцев, армян, русских, азербайджанцев. Ребята из «Памяти», вдохновленные безнаказанностью погромщиков Юга, кричат, что не сегодня-завтра прольют еврейскую кровь. Тысячи молодых семей, как правило, смешанных русско-еврейских, покидают страну. Утекает цвет нации: едут одаренные, умелые, волевые, уверенные, что выживут в жестокой конкуренции капиталистического мира. Близкий, дорогой моей семье мальчик, прощаясь, сказал: «Может, и не повезет мне там. Но лучше умереть от голода, чем от пули погромщика».

    От пули? Если бы от пули, от осколка, от гусениц. Да ведь хуже… Это живому смерть страшна в любом обличье. Но умирающему под изощренными, медленными пытками смерть кажется неслыханным блаженством. «Они резали по кускам», — рассказывает мне женщина-азербайджанка о своем муже-армянине, — он кричал «убейте», и я, связанная, кричала: «Убейте, убейте скорее. Просила убить мужа».

    Говорит она с гримасой, заменяющей плач. Никто из московских поклонников «бакинской революции», распространяющих фотографии несчастных, убитых при вводе войск в Баку, не набрался мужества взглянуть в глаза этой женщине. Никто из них не пошел в больницы, где умирают с отбитыми почками женщины, изнасилованные до разрыва внутренностей. А ведь больницы — ближе, чем Баку, куда поехали они после всех ужасов в воскресающий присмиревший город, чтобы потом, на митингах громко назвать себя «очевидцами событий».

    Отчего эти люди, в обычной жизни добрые и щедрые, сейчас одели себя броней непробиваемой монолитной жестокости к жертвам геноцида? Отчего мы — победители величайшей в истории войны — живем хуже всех в цивилизованном мире? Это не два вопроса. Это один вопрос, и частицу ответа на него надо искать у Стены Плача, там, где, согласно легенде — в 1947 г. преклонил колени первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр. В те мгновения, когда он преклонил колени, его Родина встала с колен. Нищая и опозоренная, перед всеми виноватая и всеми проклинаемая, она встала, да так встала, что в конце концов восточные немцы (не признавшие, между прочим, вины за геноцид) прорвали собственными телами другую, то есть свою — Берлинскую — стену, чтобы хоть на мгновение глотнуть воздух свободы. Когда Берлинская стена — этот материализованный символ разделения двух миров — рухнула, это была детонация того взрыва, который свершился в душах людей, пославших Аденауэра к Стене Плача.

    Я была в Иерусалиме только два дня, и в супермаркет заглянуть не успела. Впервые меня выпустили за границы бывшего соцлага, и успела я мало. Прекрасный гид, друг моих друзей, водил меня по старому городу. Меня потрясло обилие христианских храмов: протестантских, католических, русских, греческих, армянских. Разноязыкий говор стоял над священной землей, но в нем явно превалировала немецкая речь.

    Между прочим, сын моего спутника учился в ФРГ, дочь другого знакомого вышла замуж и уехала в эту страну. Обычное дело. Вместе с немецкими туристами мы постояли у «детской стены» в одном из храмов. Стыдно плакать при людях, тем более что считается: это мы в России сентиментальны, а западные люди сдержанны. Но немки ревели не хуже меня. И тут меня пронзило странное воспоминание.

    Лет десять назад, в брежневское зловещее затишье, я была на научной конференции в одной из южных столиц. За трезвость еще не боролись, и утренние доклады вечером щедро заливались вином. Моим соседом по застолью был молодой, красивый и хорошо образованный историк из Азербайджана. Между нами возникла та стремительная и столь же стремительно уходящая дружба, какая бывает во время разного рода научных сборов. Когда за столом начались тосты за братские народы, и дело дошло до Армении, наряду с дежурными эпитетами «солнечная», и «многострадальная», был помянут тамадой мало кому известный в СССР, но вошедший в хрестоматии всего мира исторический факт; геноцид армян в Османской империи — потребление полутора миллионов мирных жителей, от грудных детей до парализованных стариков — в 1915 г. В этот момент я услышала хрип и одновременно почувствовала, что мое платье мокрое. Это сосед вскочил, опрокинув бокал, и забился в истерике, повторяя: «Не было, этого не было. Ложь, ложь». Мы дали ему воды, помогло, но ненадолго. Я хотела было напомнить ему о документах геноцида, но вспомнила, что ведь он историк и сам все знает. Но он никогда не примет этого знания, поскольку живет в ложном, абсурдном убеждении, что никакого отношения не имеющий к тем событиям в Османской империи Советский Азербайджан, а значит и он лично, виновны во всех грехах против армянского народа, что так якобы думает весь мир и сами армяне, которые раньше или позже за это отомстят.

    И у меня сердце захолонуло при мысли, что же будет, если тоталитарный режим рухнет, а вместе с ним распадется на куски «новая историческая общность», и каждый «кусок» вспомнит то, что было запрещено ему вспоминать полстолетия. Эта мысль исчезла мгновенно. Ведь тогда, в середине 70-х, кто мог поверить, что предсказание Оруэлла по-своему точно: 1984-й будет рубежным годом.

    Андрей Битов, один из самых интеллигентных русских писателей, приехав в начале 70-х в Армению, с изумлением узнал, что гитлеровский геноцид — не первый, а второй в новой истории, что в 1915 г. была его генеральная репетиция. «Достать книгу об армянском народе, — пишет А. Битов, — оказалось так же трудно, как Библию». Наконец, он нашел ее в Ленинке, раскрыл в четырех местах «…и я больше не могу. Я кажусь себе убийцей, лишь переписывая эти слова, и почти озираюсь, чтобы никто не видел. Тут сидит сто человек. И никто не знает, чем я занят. Все тихо пишут свои кандидатские диссертации… Если мы думаем, что чего-то нет, что чего-то не может быть, что-то невозможно-то это есть».

    Что же в этой книге? Например: «удушают женщин, набивая им в рот плоть их же детей». Это свидетельство француженки мадам Дони-Вали. И еще там цифры: «В период правления младотурок погибли полтора миллиона человек». Тогда, в 1915 г., организатор геноцида, лидер младотурецкой партии Энвер-паша сказал посланцу гуманистической Европы немецкому пастору: «Господин Лепснус, мы будем придерживаться политики, отвечающей нашим интересам. Воспрепятствовать нам может только держава, которая выше всех интересов и не замешана ни в коих мерзостях. Если вы найдете такую державу в дипломатическом справочнике, то дозволяю вам снова явиться ко мне в министерство».

    Вот первый ключ к геноциду: мы — плохие, но и все — плохие. И точка. Но многие ли из наших современников содрогаются, читая про Энвер-пашу? Почти никто не знает, что партия младотурков, осуществлявшая геноцид 1915 г., не только не была религиозно фанатичной, а совсем наоборот — это была революционно-атеистическая партия, которая проводила репрессии и против подлинной исламской элиты. Элита — цвет мусульманского духовенства — образовала тайный штаб Сопротивления геноциду, связалась с христианскими миссионерами, организовала спасение людей от погромов, их переправку в Европу. Многие ныне живущие в разных странах армяне не подозревают, что их предки были спрятаны и вывезены из охваченных резней районов благодаря исламским мудрецам — поэтам и исследователям Корана. И это незнание побуждает столь несправедливо называть сегодняшних погромщиков «религиозными фанатиками». Культура Корана практически истреблена в СССР, толпа ожесточенных людей в Гяндже, Ташкенте и Душанбе свистом и грязной руганью прогоняет своих муфтиев, но охотно слушает безграмотных проповедников, имеющих такое же отношение к исламу, как колотящий по жестянке дикарь — к классической музыке.

    Революционный атеизм младотурков покорил сердца вождей пролетариата. Романтика, как всегда, мешалась с трезвым геополитическим расчетом. В результате «дарились» куски территорий (так случилось и с Карабахом, в чем его нынешние азербайджанские жители не виновны, и их приверженность земле понять можно: что-то никто не спешит отдать назад полученное по несправедливым договорам). Но самое страшное: был наложен запрет на упоминание об исторических фактах геноцида армян. Ни памятника его жертвам, ни одной о нем публикации. Разве что стихи — только в зашифровке.

    Армяне были оскорблены, но вместе с тем произошла духовная мобилизация и консолидация нации. Ребенок вырастал в тайных преданиях, в заветах, в рассказах бабушек и дедушек, в сам-издате и там-издате. Это все способствовало формированию «оппозиционного сознания». Самая «прорусская» из республик, Армения дала вместе с тем непомерно большое для маленькой нации число диссидентов. И там же, на почве протеста против АЭС и ядовитых производств, возникло первое массовое перестроечное движение — прообраз Народного фронта. Запрет на геноцид имел и обратную сторону — консервацию в народе обиды и неутоленной боли.

    Но гораздо страшнее обернулся расстрел исторической памяти для азербайджанского народа. Как могли понять люди тот факт, что ни в одной книге не написано о том, что было на глазах их отцов и матерей? Они поняли это по пословице: «В доме повешенного (или повесившего) не говорят о веревке». Молчанием азербайджанцев побуждали думать, что предки в чем-то виноваты, но говорить об этом нехорошо: обидно для нации. Так ведь рассуждает и Шафаревич: признать, что десятилетиями одни россияне казнили, ссылали и грабили других россиян — значит оскорбить Россию. Кто же казнил? Евреи? Но их полпроцента, на один большой город палачей не хватит, куда уж на одну шестую земли! И вот была придумана не отмеченная ни на одной географической карте нация — масоны. Вот эти-то масоны были и есть всему виной.

    Как утверждает Фазиль Искандер, на его родине, в Абхазии, где про масонов никто и слыхом не слыхал, люди придумали другую фантастическую нацию — эндурцев. Пока дела шли хорошо, их не вспоминали, но стоило прийти беде, как началось: умеют эндурцы устроиться. Нам беда — им радость.

    Азербайджанский народ не смог придумать ни эндурцев, ни масонов. Защититься от необъявленного трибунала (а замалчивание истории есть самый страшный трибунал) ему было нечем. Если бы целое поколение азербайджанской интеллигенции не было поголовно истреблено в репрессиях 30-х годов, если б алиевская мафия не затаптывала способных и честных и не одаривала ловких и бесчестных, не произошло бы того, что после Сумгаита одни члены творческих союзов славили погромщиков, другие осуждали погром, кратко, одной беглой фразой, а потом представляли жертвам геноцида встречный иск, целый лист аргументов, начинавшийся с рокового в таких ситуациях слова «но…».

    Эти аргументы я слышала от лучших представителей НФАТ, вышедших из него в знак протеста против погромов. Но ведь все эти оправдания мог бы представить городу Иерусалиму и всему человечеству и тот человек у Стены Плача. Да, мог бы сказать он, преступления были, но:

    1). Лично мне не за что просить прощения, я был антифашистом и, когда совершались все эти преступления, сам сидел в гитлеровском концлагере.

    2). Что касается моего народа, то почему вы говорите о сожженных белорусских и украинских селах, о разоренной Смоленщине, о Бабьем Яре и не говорите о миллионах погибших немцев, о мирных жителях, которых грабили и убивали победители, о варварских бомбежках наших городов?

    3) И почему все говорят о миллионах угнанных в Германию и не говорят о десятках тысяч немцев, вовсе не эсэсовцев и не нацистов, которых поляки жестоко изгнали в 1945 г. из родных мест?

    4). И что значит фраза «шесть миллионов невинных погибли в газовых камерах»? Разве среди этих миллионов не было воров, убийц, проституток, шулеров и прочей дряни?

    5). А вы знаете, что в городе X некий директор завода У — еврей уволил пять рабочих, и все пятеро были немцы?

    Мог бы сказать так Аденауэр и был бы субъективно прав.

    1) Да, он лично боролся с фашизмом и страдал от него.

    2). Да, гибли немцы не только на поле боя. Да, мародерство и насилие в Советской Армии, вступившей в Германию, было пресечено только жестоким приказом Рокоссовского: расстреливать виновных! Да, бомбежка англичанами Дрездена — варварская акция.

    3). Да, немцев, прежде живших мирно и дружно в Западной Польше, в 1945 г. прогнали без всякой пощады.

    4). Да, в такой выборке, как шесть миллионов, не может не быть разных людей…

    И ведь все же эти аргументы изложены сегодня в неонацистской литературе. В библиотеке, где я обычно работаю, есть даже книга, в которой Освенцим описывается как санаторий для евреев. Есть у меня и книга на английском, в которой утверждается, что геноцид 1915 г. — историческая мистификация: несколько армян подрались, а свалили на турок. (Советую любителям конъюнктуры перевести эту книгу на русский, заменив «армян» на «аппаратчиков». Это будет, — как говорится, и дешево, и сердито).

    Но ни Конраду Аденауэру, ни его соотечественникам не пришло в голову в те времена предъявлять встречный иск по Нюрнбергскому процессу кому бы то ни было. Кровь своих отцов и матерей, кровь детей, которых фашисты ставили на берлинские баррикады, — всю пролитую кровь они записали на счет третьего рейха. И поклялись построить государство, которое заставит мир уважать и ценить немецкий народ.

    Скажу больше. Японцы, над которыми было совершено в конце второй мировой войны одно из самых страшных в истории человечества преступлений, — уничтожение Хиросимы и Нагасаки атомным взрывом и заражении радиоактивным ядом несколько поколений, великой скорбью до сего дня отмечают эту дату, создали на ее основе мощное антиядерное движение, но, повинуясь глубоко нравственному и разумному инстинкту, не сделали из Америки образ врага, не сосредоточили всю энергию нации на обличение американского империализма. Они умудрились соединить протест против Хиросимы с приятием жестокой правды о безумии японского милитаризма, сумели отказаться от позорного прошлого, взять в учителя тех же американцев и, не теряя ни капли национальной самобытности (дай нам Бог так сохранить свою русскость, как они сохранили свое), обогнать учителей в мирном состязании цивилизаций.

    Тоталитарное государство не дало такой возможности ни одному народу, его населяющему.

    Страшен был первый посттоталитарный геноцид — сумгаитский.

    Но самое страшное началось потом. Радио объявило, что произошел «межнациональный конфликт», но благодаря мудрому руководству партии он улажен. Телевидение показало роскошную армяно-азербайджанскую свадьбу. Честные талантливые репортажи с мест событий были отвергнуты цензурой. Видеофильмы запрещены для публичного показа. Прорвавшиеся в передачу «Позиция» крупицы правды были названы «семенами вражды». Русский солдат в фильме Боровика растерянно говорит: «Но они даже не сопротивлялись. И не мстили». В видеофильме другой русский солдат говорит: «Армяне — какой-то странный народ. Если б убили моего отца, изнасиловали мою сестру, я бы не знаю, что сделал!»

    Пройдет несколько месяцев — армяне ответят: будут выгонять с работы, из домов, наконец, возьмут в руки оружие. И в горах Карабаха, в армяно-азербайджанском приграничье возникнет уже не геноцид, а действительно межнациональный конфликт. Такие межнациональные конфликты сопровождают всю человеческую историю. Сейчас они идут в Стране басков, в Ливане, на Кипре, в Косово, в Ольстере. Можно, совсем уж потеряв совесть, свалить и Ливан на Лигачева: по сходству первого слова в словах. Но любой честный ученый знает: причина национальных конфликтов в диспропорции между количеством претендующих на государственность этносов и количеством удобных и желанных территорий. Почему-то эти конфликты идут неравномерно, волнами: то тихо в мире, то — как по команде — Косово, Кипр, Карабах. Чижевский считал: все от расположения звезд. Во всяком случае, не от товарного голода. Проездом в Израиль я видела Кипр: нет слов в советском языке, чтоб рассказать об изобилии этих мест, где войска ООН стоят между двумя враждующими группами.

    Сейчас мир живет в фазе подъема этноволны: специалисты это знают. Одно из ее проявлений — межнациональные конфликты. Они бывают во всех государствах, кроме тоталитарных: там само государство проводит такой обширный и тотальный геноцид, что для частных попыток просто места не остается. (Витии, называющие сегодняшнее наше государство тоталитарным, должны бы это помнить). В период перехода от тоталитаризма к демократии межнациональные конфликты неизбежны.

    Но национальный конфликт и геноцид — совершенно разные вещи. Геноцид можно остановить. Но при одном условии: не называть его межнациональным конфликтом, не смешивать его с национальным конфликтом. Назвать геноцид межнациональным конфликтом так же преступно, как налить в стакан вместо воды соляной кислоты и дать человеку выпить. Но в цивилизованном мире, расследуя такого рода преступления, прежде всего ставят вопрос: ошибка это или умысел? На этот вопрос отвечу позже. Пока же напомню: старушка в Сумгаите, которая готовила внукам обед, когда в комнату ворвалась пьяная орава, не имела никаких территориальных притязаний к Азербайджану. Сами пьяные подростки тоже не имели никаких притязаний ни к Армении, ни к старушке, которую они видели впервые в жизни, как и она их. Назвать то, что произошло в то утро между ними межнациональным конфликтом, можно только при условии, что и с давних пор памятное убийство маньяком с армянской фамилией московского ребенка, доверчиво открывшего дверь «дяде из Мосгаза», мы тоже должны назвать русско-армянским конфликтом. А газовую камеру тогда надо называть «территорией еврейско-немецкого конфликта»?

    Все эти примеры я приводила два года назад московским журналистам — хорошим, честным людям. И они отвечали в отчаянии: «Но у нас же нет частной типографии! А в газетах — цензура, говорят: не надо разжигать страсти, так скорее залечатся раны». Ну да, разумеется, если не разбинтовать рану, не промыть, не залить йодом, если ткань будет преть и гнить, то уж, конечно, рана заживет. Недавно тележурналист Владимир Познер показывал американских детей, которых несколько лет назад всеми силами медицины лечили от рака и при этом внушали: в тебе сидит рак, твой враг, борись с ним каждый день, каждую минуту. Сегодня все они, кроме одной девушки, живы, здоровы и счастливы. Потом Познер спросил советских врачей: а что вы об этом думаете? И одна начальственная докторша отвечала: «Мы тщательно скрываем от ребенка, чем он болен». — «И долго же скрываете?» — «До конца».

    Вот и мы скрывали до конца. А конца не было видно. Неожиданно явились в Москву обезумевшие от ужаса и горя люди, турки-месхетинцы, народ уникальный, переживающий второй в жизни геноцид на памяти одного поколения. В конце 40-х Сталин выслал их из родной Грузии. На вопрос: кто вас резал, беженцы отвечали: «они». Не могли выговорить: «узбеки» — так жива в благодарном сердце народа память о щедром узбекском братстве полвека назад. Но как «они» решились на погромы — соседи, благодетели, единоверцы? «А это после Сумгаита! Раз те погромы не объявили геноцидом, то и эти не объявят».

    Межнациональные споры иногда тянутся веками. Нет у человечества еще противоядия. С геноцидом яснее. После Освенцима, после поголовного истребления племени «уду» запрет на геноцид стал властной международной нормой. Никаких «с одной стороны, с другой стороны». Погромщик — вне закона, жертве — независимо от того, сопротивляется она или нет — статус пострадавшего и помощь.

    Конгресс США берет на себя расходы по переселению армян. Слово «геноцид» звучит на всех языках мира. Кроме русского. Так уже однажды было. На всех языках звучало: сталинский геноцид. Кроме русского. Теперь это словосочетание звучит и на русском.

    Почему же — удивлялся тот солдат — несколько месяцев не отвечали злом на зло армяне? Это заслуга церкви, интеллигенции, заслуга демократического движения и его штаба — комитета «Карабах» (видимо, за эти заслуги члены Комитета были арестованы!). В первый же день после Сумгаита было сказано с экрана, повторено на митингах в Ереване: «Народ не виноват. Ни один волос не должен упасть с головы азербайджанца. Мы требуем наказать виновных: погромщиков, и помогавшую им милицию, и прокуроров-обманщиков. Только их. Но прежде всего объявить стране: никаких войн, стычек, драк между нашими народами нет. В одном месте был геноцид. Произнесите эти семь букв. Ведь оба народа помнят 1915 г. и 1918 г.: один открытый памятью, другой — скрытой. Скажите слова и залейте опасную жажду памяти».

    Мы в Москве — в «Мемориале», в «Московской трибуне», в «Демократической перестройке» — писали воззвания, собирали подписи, посылали наверх: скажите! Из Еревана шли отчаянные телеграммы: еще контролируем ситуацию, но из последних сил. В одном городке — рассказывали очевидцы — весь митинг молча встал на колени перед вышедшим на балкон московским начальником в мольбе: ге-но-цид! Но у начальника не было такого указания. «И что им, может быть, думал он, — эти семь букв. В их нищий горный край, где дети годами не видят сливочного масла, прислали вагоны деликатесов. Не разгружают! Слова требуют. Слова!» Они взращены в культуре, в коде которой записано: «В начале было Слово».

    Раньше или позже все тайное становится явным. Перед закрытым заседанием сессии ВС по ситуации в Закавказье показали видеофильм — нет, не о погромах (их даже сфотографировать было невозможно), показали фильм о выживших после погрома, прибывших на пароме в Красноводск. Потом выступили очевидцы. И рухнул миф о каком-то «межнациональном конфликте», завершившемся комсомольской свадьбой по телевизору. Депутаты перестали шептаться: «Там какие-то черные передрались, надо им поровну всем постановление вынести». Наконец, ощутили себя частью человечества, уже давно освободившегося от мародерства. В тот день был сделан первый шаг по освобождению от великого зла двух несчастных народов.

    Освобождение произойдет не сразу. Как скоро? А тут и гадать нечего: проверено, с каждым показом в ФРГ фильмов о преступлениях фашизма национальное достоинство росло и доброжелательность к другим народам росла вместе с ним.

    Есть формула, выстраданная веками истории человечества: скорость спада волны национальной или расовой ненависти прямо пропорциональна интенсивности информации о самых страшных результатах этой ненависти. Вот страшная запись в дневниках Короленко:

    «Эти дни прошли в сплошном грабеже. Казаки всюду действовали так, как будто город отдан им на разграбление „на три дня“… мальчишки указывают грабителям жилища евреев и сами тащат что попало. В покупке награбленного участвуют порядочно одетые люди…» На улице лежит труп учителя гимназии Ямпольского — еврея. «Многие искренне возмущаются. Среди других — смущение… Эта искупительная жертва меняет настроение большинства».

    Слово правды о геноциде и для тех, кого бьют, и для тех, кто бьет — равноценно воде во время пожара. Воды не может быть слишком много, ее может быть только слишком мало. Потому в Америке 60-х годов этого века тысячу раз показали, рассказывали, спели знаменитый сюжет в кафе кампуса одного из южных штатов: черного парня не обслужил официант, он выскочил, пошел по дороге, все белые студенты пошли за ним, назавтра они привели своих девушек, те — своих братьев, сестер, знакомых. Потом это было названо «личностная политика»: ты идешь со мной, я иду с тобой, у нас нет идеологии, просто мы идем. Так смывала Америка последнее черное пятно со своей демократии. А «черная месть», «черные пантеры», безумно вспыхнувший терроризм «Революционной армии», подорвавшейся на собственных бомбах, — зловещие спутники 60-х годов — ничего не смывали. Они только тормозили, искажали движение к освобождению. И те «новые левые», что путали терроризм с освобождением, совершали ту же роковую ошибку, что и поклонники «революции в Душанбе», утверждающие без всякого юмора: «Что громят — плохо, а что прогнившие структуры — хорошо».

    Воды не может быть слишком много при пожаре. Поэтому многосерийный фильм о холокосте (катастрофе), который я еле выдержала один раз (он идет несколько часов), в ФРГ показывали несколько раз. Нужно очень любить свою страну, чтобы так показывать совершенные ею преступления.

    Свою страну любят ученые Таджикистана, пославшие телеграмму Президенту Академии наук Армении с извинением за вспышку насилия в Душанбе.

    Свою страну любят русские, добивающиеся расследования расстрела польских офицеров в Катыни.

    Раньше или позже азербайджанский патриотизм, совершенно забитый нашим лицемерием и ложью, пробудится и воскресит нацию.

    Смутное, неосмысленное чувство вины разлагает душу и человека, и народа. Жажда истины распрямляет душу, вытесняет глухую вину, заменяя ее разумным покаянием, неотделимым от веры в свои силы.

    Не по своей воле молчала пресса о геноциде: ей так велели. А велели не от жестокости, не от презрения к тому или иному народу, а от повального сверху донизу убеждения, что если грипп назвать «ОРЗ», так гриппа и не будет. Это предрассудок нашего общества, разделяемый и властями, они ведь тоже нашего роду-племени. Увидеть предрассудок трудно: легче обвинить начальство в тайных связях с мафией, в армянском или, наоборот, азербайджанском родстве, приписать ему сознательное провоцирование погромов и даже устройство искусственного землетрясения.

    Прежде чем написать эту статью, я в течение нескольких лет сопоставляла четыре ряда данных: свидетельства участников и очевидцев в Армении, свидетельства и документы Азербайджана, официальные документы, неформальную и зарубежную прессу. Я проверяла эти данные всеми доступными мне материалами науки о социальной психологии национального насилия и геноцида. Я слушала беженцев, бывших членов Народного Фронта Азербайджана, слушала доклады Сергея Лезова и Игоря Крупника, Галины Старовойтовой и Гасана Гусейнова. Я прислушивалась к тому, что думали об этих событиях и говорили А. Сахаров, М. Гефтер, Л. Баткин, Б. Библер. Перечитывала свои конспекты работ Камю и Адорно, Ханны Арендт и Н. Бердяева. Слушала рассказы лидеров «Карабаха», «Крунка», Народного Фронта Азербайджана, пресс-конференцию Вольского, рассказы «огоньковцев» и «известинцев» — те, что им так и не удалось напечатать… И я увидела, что на бушующую стихию этнической вспышки наложилась не только борьба политических, экономических, групповых интересов, но и предрассудки, и стереотипы, и страхи, страхи. Страх показаться левыми, страх показаться правыми, страх прослыть русским шовинистом, человеком с имперским сознанием.

    А во мне жил другой страх, и стало легче на душе, когда услышала, как незнакомый человек, писатель Кабаков (автор новой антиутопии), сказал в интервью «Взгляду»: «У меня сейчас один страх: вдруг накажут невинного». Можно ли было не допустить геноцида в Баку? Можно. Только одним способом — арестовать тех, кто собирал оружие и организовывал банды. Но в условиях тотального недоверия к власти и поголовного наркотического опьянения формулой «Народный Фронт» — это требовало отчаянной смелости. А ее не оказалось. Ни у власти — решиться, ни у общественности — поддержать. Нам всем не хватило мужества встать на сторону горстки бедных, слабых людей (богатые и сильные давно уехали) против уверенных, горластых, размахивающих знаменами. Нам не хватило мужества встать на сторону закона.

    В письме к А. Кремневу Короленко вспоминал, что, когда он выступил в защиту вотяков, обвиненных в ритуальных жертвах (известное мултанское дело), часть общественности на него набросилась:

    «…Разве дело этих людей так уж важно… Еврей писал о том, что евреев притесняют больше, чем вотяков, поляк писал о положении Польши, а украинец говорил о притеснении украинской культуры.

    Когда мне случалось выступать на защиту евреев — упреков раздавалось еще больше. Когда же в 1905 году, а позже в 1911 году я нарисовал картину усмирения истязаний над мужиками Саратовской губернии, то даже и тогда у меня спрашивали, считаю ли я эти случаи более важными, чем многое другое, о чем я писал…

    На это я отвечал и отвечаю, что считаю себя вправе писать правду, не оправляясь, самая ли она важная в данную минуту, лишь бы была правда».

    Потому я говорю: геноцид — это все мы. Кровь замученных и слезы бездомных, которых гонят с улюлюканьем по всей стране, нигде не принимая, не только на мафии и террористах. Она и на власти, не сумевшей назвать вещи своими именами и прямо, открыто стать на сторону человечности и закона. Она на демократическом движении, которое заблудилось в трех соснах и растерянно спрашивало: а как отличить девочку, тихо певшую молитву на тбилисской площади, от мужика, насилующего ребенка. Бедное демократическое движение хотело иметь формулу раз и навсегда: когда армию вводить можно, а когда — нельзя.

    В романе Солженицына «В круге первом» интеллигентные зеки рассуждают на прогулке: вот революция вроде делалась для справедливости, и насилие было во имя этого, а кончилось все лагерями. Спорят, ссорятся: кто прав, кто виноват. Огромный узловатый мужик — дворник Спиридон — не участвует в споре. Вроде и не слышит. Его и воспринимают как неозвученную массу. И вдруг масса заговорила: «Волкодав — прав. А людоед — нет». Я не знаю другой формулы. Мы легко признаем, что человек может впасть в состояние шока, транса, помутнения. Но факт, что это может случиться с массой людей, почему-то признать не хотим. Мы ставим перед собой абсурдную задачу: описать событие честно, не упоминая, где оно происходит, кто были его участники. Чтоб нацию не обидеть! Так возникает ложь и ее следствие — жестокость.

    Не обижает же нормальных русских людей самая уничтожающая критика «Памяти» и ее идейного арсенала — публицистов круга «Кубани», «Молодой гвардии», «Нашего современника». Критика идеологии Ле Пена не может обидеть нормального француза. Казалось бы, ясно.

    Однако же есть причины, побудившие многих людей и целые организация, известные вроде бы своим демократизмом, в ситуации геноцида стать не на сторону солдата, выносящего обожженного ребенка из залитого бензином барака, а на сторону революционеров, выставивших молодых камикадзе, чтобы помешать солдату это сделать. Отчего именно наше правительство не признает очевидного для всего мира геноцида? Отчего наша демократическая элита, составляя резолюции против бесчинств в ЦДЛ, называет по имени виновника — «Память», — а вырезанные турки-месхетинцы вместе с сожженными армянами попадают в этой резолюции в скромную рубрику «и другие»? Отчего на митингах клеймятся какие-то таинственные лица, переодевающиеся то в узбеков, то в таджиков, то в азербайджанцев, то в молдаван, но обходятся стороной известные по именам убийцы? Отчего депутаты, как рассказала нам Г. Старовойтова, весело смеясь, проходят мимо женщин, кормящих грудью детей прямо на ступеньках депутатской гостиницы? Отчего москвичи, столь щедро обогревшие жертв землетрясения, о жертвах геноцида говорят зачастую с раздражением и брезгливостью? Отчего автобусы с несчастными людьми, второй месяц не мывшимися, не менявшими белья, не спавшими на мягком, подъезжая к подмосковным пансионатам, встречают митинги и демонстрации протеста: убирайтесь назад?

    В черствость нашего народа я не верю: я слишком много видела примеров сострадания. Известна мысль о том, что наше общество не может активно сострадать пострадавшим, потому что оно само в целом ощущает себя пострадавшим. Не говоря уж о прошлом, в которое просто страшно оглянуться, тревожные сигналы подает и будущее. Конечно, большинство не расшифровывает эти сигналы рационально, но люди смутно чувствуют, что могут оказаться заложниками в борьбе между вчерашней и завтрашней властью. Ведь сама логика войны, любой войны, такова, что меньше всего воюющие стороны думают о человеке, который на этот случай называется «обывателем». При этом оговаривается: обыватели бывают и образованные, с дипломом. Считая себя таким вот обывателем с дипломом, т. е. человеком, который может, сцепив зубы, подсобить нести крест политической борьбы, но которому жизнь в тысячу раз милей, когда в ней нет политической борьбы, я чувствую эти сигналы и как профессиональный политолог могу попытаться их расшифровать. Так вот, я склонна думать, что пассивность, неотзывчивость объясняется просто: не хватает душевных сил на турок, когда сам завтра будешь в их положении.

    Но главная тревога сегодня не в равнодушии, а в активной агрессивности к пострадавшим. Агрессивность-то откуда? Это страшный вопрос, глубоко философский и абсолютно житейский. Мы входим в глубокую рану: скальпель здесь не должен гнуться.

    В раннем детстве, в шумном в щедром тифлисском дворе, я услышала странные слова: в Грузии совсем нет антисемитизма, а в Армении — есть. Слова были непонятны, непонятна и разница, тогда в Тбилиси все было смешано — грузины, армяне, речь, еда, обычаи. И — рукой подать — граница республик. Через несколько часов после землетрясения грузины были уже там: с одеялами, с термосами горячей пиши, с лекарствами. А если бы не «дорога жизни» через Грузию, блокада просто удушила бы Армению насмерть. И вот при таком сходстве язва антисемитизма почему то, обойдя Грузию, разъела сознание какой-то части армянского народа. Какой части — понятно: той же, что и во французском народе, и в русском, и в любом другом — более других подверженной страху перед жизнью и склонностью снимать этот страх самыми простыми методами.

    Но почему при такой географической, мировоззренческой, бытовой близости двух народов слабость и отчаяние человека перед жизнью нашли свое выражение у грузин в разных других предрассудках и стереотипах, а у армян — в антисемитизме? Вот передо мной текст, написанный русским беженцем из Баку, заслуженным врачом, как он утверждает. Оказывается, Троцкий хотел создать у Каспийского моря государство Израиль. Он ввез туда евреев, дал им азербайджанские фамилии: всякие оглы, заде, Везиров, Алиев, Багиров. И вот теперь евреи под маской азербайджанцев пьют христианскую кровь. Ну, с Троцким все давно ясно: не сегодня-завтра мы узнаем, что он заселил евреями Марс, развел среди них СПИД и прочее. Но зачем, простите, переведен этот текст на армянский? Почему его пытаются где-то напечатать, правда, пока, слава Богу, безуспешно? Почему образованный армянин уверяет меня, что даже землетрясение как-то связано с жидомасонским заговором?

    К несчастью, мне известны некоторые вещи, проливающие свет на эти «почему». Не говорю, что знаю ответ (на такие вопросы ответы, наверное, не у нас), но есть факты. Их дают книги, их дает жизнь.

    Я читала не раз в американских социологических исследованиях, что между дискриминированными группами населения — неграми, пуэрто-риканцами, еще не адаптированными к Америке евреями — не только нет солидарности, но есть некоторое отталкивание и напряжение, какая-то скрытая вывернутая наизнанку конкуренция: «Это не нас не любят, это вас не любят! Нас тоже, конечно, но меньше и ошибочно, по недоразумению, может быть, путают с вами? Так вот, не путайте…

    И я не хочу жить в этом квартале! Ну и что из того, что квартал тихий и чистый?… Я не могу там жить. Но почему? Я не знаю почему, не знаю…»

    — Я не знаю, почему, может быть, я плохой человек, — сказала мне соседка по палате в Остроумовской больнице, — но с тех пор как я узнала, что у Люси «это» (тогда еще не выговаривали слово «рак»), я не могу больше с ней дружить.

    — Ты считаешь: это заразно?

    — Нет, нет, и если так, давно б уж. Мы еще на приеме подружились, уже месяц вместе. Но мне кажется: вот она хочет, чтобы и я была такая же…

    — Но она же не знает! От нее же скрывают. И мы-то случайно узнали.

    — Ну, все равно. Я не могу. Я ее скоро возненавижу.

    Увы, это не расовое, не классовое, не национальное. Это страх заразиться несчастьем. Зараженного СПИДом малыша повезли оперировать за границу: ни один хирург в стране не рискнул. Пытались поджечь дома инфицированных семей в Элисте. Дезактиваторам, которые ценой своего здоровья спасли нас от тотального распространения чернобыльского радиояда, говорили злобно: «Когда вы уже подохнете?» И не только из зависти к внеочередному получению ими квартир. Из страха тоже. Но это страх физический, в нем есть рациональная основа: СПИД, действительно, заразен, и никто еще точно не знает — как.

    Страх заразиться чужим несчастьем морально лишен разума и оттого еще опасней. Именно он, этот страх, родил крылатую фразу: «Но почему всегда бьют евреев и армян? Значит, они в чем-то виноваты. Дыма без огня не бывает».

    В последний раз я слышала эти слова от московского таксиста, очень симпатичного средних лет человека. Я стала рассказывать о географическом положении древней Иудеи, о судьбе Армении. О местах на земле, где нет ни евреев, ни армян, но в их роли выступают другие народы. О том, что в 20-30-е годы в СССР практически не было антисемитизма, но были миллионы других «евреев»: кулаки, попы, бывшие дворяне, троцкисты, бухаринцы. Не раз прерывала рассказ: «У вас же время — деньги, а мы стоим у моего дома». Но таксист хотел слушать. Потом сказал: «Вообще-то у меня и друзья среди них есть, они нормальные. Но народ так говорит. Конечно, не знаем ничего. А чего б вам по телевизору все это не рассказать?»

    Милый человек, да кто ж пустит меня на телевидение с таким? Раньше можно было только про «дружбу народов», теперь только — про «прогнившие структуры». В очень официальном издании не взяли кем-то туда отнесенную статью о ситуации в Закавказье: говорят, и логика есть, и аргументы живые, но главного нет — не сказано, что во всем виноваты прогнившие структуры. Очень грозное и парадное издательство: туда в прежние времена без славословий «развитому социализму и не подойди. А теперь вот нельзя обойтись без проклятий «структурам». А если у человека правая рука такая, что тогда не могла эти буквы выписать: «раз-ви-той»? А теперь не может: «про-гнив-шие». Может, на левую руку перейти, она послушнее будет?

    Можно, конечно, играя словами, сказать, что «прогнившие структуры» — это наше «старое мышление», наши анахронистичные понятия. Но я не верю в «новое мышление» и «нового человека». Мышление и душа — не платье: новым старое не заменишь. Мы люди и не можем превратиться в «новых человеков». У нас есть зубы, печень, живот. И боль то в одном, то в другом отравляет жизнь большинству из нас. Если б не было живота, печени, зубов — ничего б не болело, но тогда б и нас не было. Мы не можем избавиться от своих страхов, тревог, обид, подозрений или, как говорят в науке, комплексов. Но мы можем о них знать и лечить их каждый день без абсурдной и вредной надежды излечиться навсегда.

    Меня передергивает, когда я слышу, как митинговые витии сулят народу «счастливую жизнь». Нет на земле страны счастливых людей, нет места, где не льется ручей слез и крови человеческой. Но на нашей земле они лились и льются морями. Все, что мы можем сделать, это — жить, как люди живут. Не пытаться создать на одной шестой земли то, что невозможно создать на пяти шестых. И в стремлении к этому опираться не только на заветы альтруизма, но и на нормальный эгоистический расчет. Прежде, чем лихо требовать, чтобы завтра все республики объявили себя суверенными государствами, а кому не нравится — пусть уезжают, вспомним, что изгнанные из родных домов люди — естественная почва правого переворота. Если б не умная, твердая политика сильного президента Франции де Голля, изгнанные из Алжира французы могли бы устроить там фашистский путч. А изгнанные из Анголы португальцы сильно способствовали фашистскому перевороту в этой стране. Пусть люди недобросовестные упрекают меня в сочувствии колониализму. Я не сочувствую колониализму — ни заморскому, ни отечественному. Но я не сочувствую и тем, кто спешит отметиться в своей «левизне», поставив подпись под требованием немедленно вывести войска, ни минуты времени не потратив на продумывание способов расселения и трудоустройства семей военных. Это, мол, не наше дело. Но если так — и войска выводить не наше дело.

    Но почему у чеха Вацлава Гавела, бывшего политзаключенного, болит душа: «Куда Горбачев их всех денет, когда в стране тысячи бегущих от геноцида, а еще надо переселять миллионы „чернобыльцев“ из Белоруссии?» И Гавел соглашается ждать год, хотя наши войска в Чехословакии абсолютно не нужны ни нам, ни им. Он предлагает сто тысяч сборных домиков для военнослужащих, он, которого под дулом советских войск препроводили в свое время в места заключения.

    Почему Конквест, первый и непревзойденный историк сталинизма, потративший жизнь на исчисление наших жертв, на летопись наших страданий, радуясь горбачевским реформам в армии, обеспокоенно спрашивает: «Но что с ними будет, с офицерами? Уже есть бомжи. Как будут учиться их дети? Есть ли специальность у их жен?» Он спрашивает это в гостинице, где я по заданию «Книжного обозрения» беру у него интервью, и возвращается к этой мысли вновь, когда мы идем в гостиницу из издательства, заключившего с ним договор на «Большой террор». «Фантастика, — говорит он, — в Москве будут печатать мою книгу! Да, но как все обойдется? Столько людей не у дел. Еще эти несчастные беженцы».

    Эти беженцы сейчас будто раскачиваются на чаше политических весов. Правые кричат левым: ваших рук дело. «Ха-ха, — отвечают левые, — кто вам поверит? Ваших!»

    А людям на весах больно. Ведь у них содрана кожа.

    Заметили ошибку в тексте?
    Пожалуйста, выделите её мышкой
    и нажмите Ctrl+Enter.
    Система Orphus