Статьи и эссе | Переводы | Ф. Э. Мэнюэль и Фр. П. Мэнюэль. Утопическое мышление в западном мире

Ф. Э. Мэнюэль и Фр. П. Мэнюэль. Утопическое мышление в западном мире

Рай земной для простого человека
Москве, Прогресс, «Утопия и утопическое мышление», 1991 г.
Глава из одноименной книги Ф. Э. и Фр. П. Мэнюэлей. Перевод осуществлен по изда-нию: Manuel Frank E. and Manuel Fritzie P. Utopian Thought in the Western World. The Belknap press of Harvard University Press. Cambridge, Massachusetts, 1980, p. 181–202.

Утопию Томаса Мюнцера породило сознание острого социального конфликта в немецких городах, где он был священнослужителем. Если Томас Мор хотел упорядочить, одухотворить и стабилизировать общество, то Мюнцер звал к мятежу, к разрушению, после которого начнется царство Христа. Утопия Мора была бегством на блаженный остров; он создал образ человеческой Республики — благоустроенной, но не совершенной, ибо подлинно прекрасное существовало только на небесах. Мюнцер обнажил меч, чтобы царство небесное пришло на землю. Мор читал Библию как реальную историю и склонялся к литературной интерпретации текста не как прямого морального назидания, а как философской аллегории. Для Мюнцера Священное писание подлежало свободному толкованию в контексте современных событий — толкованию, непосредственно обращенному к духовному опыту читателя. Если Мор стремился найти корни насилия в человеческих отношениях как таковых, то Мюнцер считал насилие сорняком, который сметет очистительная буря. Его рай должен был наступить в результате могучего восстания против властелинов зла. На гравюре XVII в. Ромейн де Хуге изобразил Мюнцера с Библией и обнаженным мечом в руке[a].

Братья Свободного Духа, табориты, анабаптисты

На исходе средневековья рай из области мечты превратился в непосредственный стимул для отчаянных и опасных земных деяний. Верующие не хотели больше терпеливо ждать блаженства в другом мире и торопили время, требуя немедленного установления славного царства. Главным географическим ареалом профетического воодушевления были Центральная Европа и Рейнские земли, но через тайные каналы (во многом еще не изученные) движение распространилось по всему континенту. Из глубин России оно проникало в Богемию и Моравию; доктрины нижнерейнских сектантов достигали Англии.

За столетие до лютеровской Реформации социальные мятежи неизменно сопровождала милленаристская вера. Участники народных восстаний ремесленников и крестьян, питавшие враждебность к церковной иерархии, сочетавшуюся с глубоким антагонизмом бедных против богатых господ и бюргеров, находили в Библии образец общества, которое должно прийти на смену ненавистным им порядкам. Рационалистические городские утопии греческих философов были отвергнуты, древние мотивы фольклорных утопий страны Кокейн заглушены райскими образами, навеянными Библией и пророчествами. Английские лолларды четырнадцатого века во главе с Джоном Боллом находили в Евангелии оправдание социального и политического протеста: Священное писание давало им освященный образ мира, такой, каким он должен быть. Гуситы Богемии мечтали о патриархальном порядке, о правителях, подобных пророкам Ветхого завета. Фантазии уходили своими корнями еще глубже, к садам Эдема, к естественности и простоте первого человека, к истине в ее чистом виде. Призывы к духовной истине и телесной наготе — хотя первое не является необходимым условием второго — соединялись в видении нового рождения. И Мюнцер призывал верующих предстать перед Богом нагими, освобожденными от всего тварного[1].

Налицо сходство представлений и поступков вождей пауперов во время крестовых походов; грез «пастушков»; легенд о будущем царствовании пробуждавшегося после летаргического сна кайзера Фридриха; райские упования братьев Свободного Духа и Апокалипсиса таборитов, дикого отростка гуситов. Везде пророк — харизматический лидер. Антихрист и его силы отождествлены с богатыми, властвующими, евреями, ортодоксальным духовенством; заранее известен день кровавой катастрофы, после которой на земле воцарится добрый император, или мистический лидер, или сам Христос. Общий для всех сект язык представляет собой смесь пророчеств Даниила, Откровения (Иоанна Богослова. — Перев.) и Сивиллиных книг. Тысячелетнее царство источает мир и любовь, хотя мстительное и мятежное одушевление последних дней перед его наступлением прославляется как необходимое. В «Воззвании революционера с Верхнего Рейна» мятежного милленариста Конрада Штюрцеля, как недавно было установлено, юриста при дворе императора Максимилиана I, написавшего (около 1498 года) «сто глав и 40 статутов», появление суровой карающей религии связывается с предсказанием всемирной власти «Священной Римской империи» во главе с королем Черного Леса и его рыцарями — образец средневековой фантазии, соединившей обещания равенства с обращением к простому человеку и народу и резким протестом против судебных властей, прототип и Мюнцера, и Гитлодея у Мора[b] [2].

Братья Свободного Духа заимствовали некоторые идеи у Джона Брюна, как видно из материалов его допроса около 1330 г. Посвященные в эту организацию проходят две ступени: сначала аскетическую — отречение от всей собственности и превращение в нищих; затем ступень абсолютной свободы, убивающей их старое естество: на этой стадии им предписывается развивать и лелеять в себе ростки новых побуждений ценою отказа от свободы и временных радостей. Истинно свободные не знают ни подчинения, ни запретов, ни отлучения. Ни папа, ни архиепископ не властны над ними, ибо в своей свободе они не подлежат юрисдикции людей. Поэтому заповеди и предписания церкви для них ничего не значат. «Я свободен духом,- говорит новообращенный,- и я делаю и беру все, что пожелаю. И если я встречу женщину в тиши ночной, я утолю свое вожделение без малейшего раскаяния или сознания греха, ибо дух свободен, и я, естественный человек, свободен следовать своей природе»[3]. Человек, вступивший в союз с Богом, не может быть грешен.

Табориты считали себя частью Божьего воинства, которое должно было выступить из городов, деревень и замков с началом всемирной катастрофы. Они избрали пять городов, предназначенных к спасению от всемирного разрушения, и массы людей устремились в эти убежища, намереваясь создать там коммунальные общины. «Гуситская хроника» Лаврентия из Бржезовы рассказывает о необузданной адамитской секте таборитов. «Во второе пришествие Христа, перед Судным Днем, все короли, князья и прелаты исчезнут. Те, кто был избран для жизни, вернутся к невинности Адама в раю, как Енох и Илия, не будут чувствовать ни голода, ни жажды, ни иной физической или духовной тяготы. И в священном браке, на непорочном брачном ложе они будут производить сыновей и внуков — здесь, в долинах и в горах, без боли или печали, и вне первородного греха»[c] [4]. Предводительствуемые неким Моисеем, адамиты бродили по дорогам, не ведая стыда, как первые мужчина и женщина в раю, танцуя нагими и соединяясь друг с другом. Впрочем, фантазия промискуитета сравнительно редка в западной культуре и в истории утопии, где преобладает строгая регуляция сексуального поведения.

Часто рассказываются мелодраматические легенды о милленаристах Реформации, которые осуществили мечту об освобождении от угнетения. В действительности восстановление примитивного христианства, патриархальной полигамии и установление коммуны на одну ночь превращало их деяния в фарс. Анабаптисты были интернациональной сектой, чья территория включала Эльзас, Нидерланды, Швейцарию, Богемию. Они не верили ни в церковь как таковую, ни в текст Библии, а учили, что Бог открывается простым людям, страдальческая жизнь которых приготовляет их к встрече с Ним. Следствие после подавления крестьянских восстаний в Германии показало, что эти бедные, темные люди, провозгласившие свободу от церковной иерархии, слепо подчинялись своим сектантским лидерам и выполняли все их приказания. Пророческое одушевление, нападения деревенских мятежников, «вооруженных» лишь верой в вождя, на стреляющего из настоящего оружия врага; казни и грабежи; голодающие мужчины, женщины и дети, питающиеся, как овцы, травой в ожидании пришествия,- вот печальные свидетельства обмана и безумия фантазий о рае. Позднейшим эгалитаристам трудно было оправдать лицемерие Иоанна Лейденского, анабаптистского палача, объявившего себя царем Справедливости и владыкой Нового Иерусалима среди голодающей паствы в Мюнстере. Когда Давид Юнг в своем изящном трактате о морали высмеивает идею коммунизма, он делает это одной фразой, обратившись к свиткам анабаптистов.

Странствующий проповедник

О Томасе Мюнцере можно говорить по-разному: как о теологе ранней Реформации, или как о вожаке банд ремесленников и крестьян, громивших монастыри и замки, или как о жалком и бездарном военачальнике, главаре невежественной толпы, легко разогнанной войсками германской знати. Можно говорить о нем как о создателе фантазии о жизни на земле. Содержание его утопии может быть восстановлено на основании нескольких манифестов, проповедей, воззваний к побратимам, небольшой подборки писем к друзьям и врагам, ответов на нападки Лютера, материалов следствий над ним после катастрофы под Франкенхаузеном. Короткие речи, произнесенные или написанные при самых разных обстоятельствах, вряд ли дают наглядное представление об утопической альтернативе или будущем обществе; невозможно представить изложенные им принципы существования идеального общества. Мюнцер был знаком с «Государством» Платона — протокол допроса показывает, что у него обнаружили этот текст[d]; его единственное попутное замечание о Море пренебрежительно. Каково же место пророка Мюнцера в ряду рыцарей утопии, ее избранников? Сама его избранность не требует доказательств, поскольку опирается на внутреннее убеждение, что он слышал глас Божий, пройдя через ужасы следствия, пытки и трибуналы, по суровым ступеням на пути к мистическому озарению.

Мюнцер стал прототипом приверженцев современной религиозной утопии тысячелетнего царства, могучее влияние которой выходит далеко за пределы сектантских границ ее первоисточника. Ограничив западную утопическую мысль строго секулярными рамками, мы упустим одно из ее глубоких течений, зародившихся в раннем иудейском христианском Апокалипсисе и захвативших Лейбница. Среди множества сложившихся на протяжении веков версий христианских утопий выделяется одна, построенная на вере в Божественный промысел, открытая людям с пророческим даром и не требующая посредничества текстов Ветхого и Нового завета. Два крупнейших проявления этой духовной утопии имели место в ранней Реформации и во время Гражданской войны в Англии.

Милленаризм никогда не испытывал недостатка в пророках и постоянно все дальше переносил время прихода рая на землю, по мере того, как пророчества не исполнялись и вынужденные стать тайными мечты вновь ожидали своего часа. Милленаристы, приверженцы экзегезы, мастера искусства gematria — техники интерпретации Священного писания путем придания календарного смысла буквам и словам — высчитывали священные пророческие даты. Анабаптист Ганс Гут, друг Мюнцера, объявил 15 мая 1527 года днем «Страшного суда», затем перенес его на 1559 год. Другие ограничивались провозглашением близости царства Божия на земле. Томас Мюнцер придерживался традиции, которая избегала хронологических пророчеств, одушевляясь ощущением, что время уже пришло. Вообще милленаристов можно разделить на тех, кто пассивно ждет вмешательства Всевышнего в историю, и тех, кто считает, что долг человека — помогать Богу своими делами, молясь, проповедуя, свидетельствуя истину, а порой поднимая меч против слуг Антихриста и выходя на священную битву с ними. Мюнцер, предводитель религиозных активистов, стал героем-символом и религиозных, и светских революционеров.

Мятежи XVI в. в Южной Германии носили средневековый локальный характер. Но Томас Мюнцер являлся не просто провинциальным визионером, он был уникальной фигурой в среде ограниченных фанатиков. Его духовная жажда, сострадание человеческому горю, универсализм его проповедей, обращенных и к еврею, и к турку, и к человеку любого сословия — лишь бы он был способен к озарению,- поднимают его над толпой приверженцев так называемой «радикальной Реформации». Вместе с тем восприятие мира в терминах спасения или терминах проклятия, резкое деление на своих и чужих, делают его — в контексте современной милленаристской и апокалипсической мысли — пограничной фигурой, которая должна быть или проклята, или вознесена. Мюнцер скорее принадлежит к прологу революционной утопии, чем к ее драматическому сюжету. Он создал прецедент — сплав насилия, бескомпромиссности и высокого напряжения борьбы. Мучительность пути к утопии и абсолютное убеждение в избранности составляют суть религиозной фантазии о царстве Божием на земле.

Томас Мюнцер не был невежественным крестьянином, одержимым видениями. Среди активных милленаристов он выделялся знанием Священного писания, трудов «отцов церкви», сочинений средневековых проповедников; он даже неплохо знал современную гуманистическую литературу. Мюнцер родился в Штольберге в 1488 или 1489 году[5], посещал университеты Лейпцига и Франкфурта, овладел еврейским и греческим языками. Рукописные списки его книг, хранящиеся ныне в Дрездене, включают «Диалоги» Платона, церковную историю Евсевия Памфила[e], «Золотого осла» Апулея, трактаты Эразма Роттердамского. Покинув университет, Мюнцер стал бродячим проповедником; неустанно путешествуя по Германии, он доходил на юге до Базеля, а на востоке — до Праги. Служа какое-то время отцом-исповедником в женском монастыре, в усердных поисках пути к Богу он изучал мистиков-теологов Генриха Сузо (Зёйзе), Иоганна Таулера, и их труды углубляли те бездны сомнения и отчаяния, через которые должен пройти истинный христианин, прежде чем он обретет Бога в себе. Свобода образного и аллегорического толкования Библии Таулером поразила Мюнцера и подвигла его на собственную социально-апокалипсическую интерпретацию священного текста. Но, используя ту же мистическую терминологию, он не ударился в напыщенный пиитизм, не стал Schwärmer[f].

Ранний последователь Лютера, Мюнцер был изначально воинствующим антипапистом и получил рекомендацию Лютера на место проповедника в Цвиккау — важном центре торговли и текстильно-мануфактурного производства, окруженном серебряными рудниками и известном своим высоким интеллектуальным уровнем. В то время там преподавал основатель минералогии Георг Агрикола. К тому же Цвиккау, где Мюнцер довольно быстро завоевал популярность как обличитель богатых, лежал на пути в Прагу — сердце радикальной Реформации. Были установлены связи между духовенством Цвиккау и милленаристами Богемии типа николаитов, получивших название от Николая Власоника, крестьянина, общавшегося с ангелами. Хилиастические проповедники Цвиккау осыпали монахов насмешками не менее едкими, чем будущие сатиры Вольтера. Ересь для этих мест была традиционной: в 1462 году здесь предали казни вальдензианцев[g]. В Цвиккау шла непримиримая борьба между старыми мануфактурами-гильдиями и новыми процветающими владельцами рудников. Социальные и религиозные конфликты сплетались и усиливали друг друга. Страдавшие от экономической депрессии ткачи поддерживали религиозных обновленцев; богатые нувориши, владельцы рудников, остались верны католической церкви. Николаус Сторч, ткач из Цвиккау, обновитель доктрины таборитов, был известен как сторонник полигамии, крещения взрослых, раздела имущества богатых и сокрушения гражданских и церковных авторитетов. Диссидентская богардская традиция жила среди бедных ткачей и красильщиков, которые молились — на свой лад — по ночам в маленьких молельнях. Это была благодатная почва для мятежей.

Мюнцеру было около тридцати лет, когда его арестовали по обвинению в ереси и смуте. Ранее ученый-лютеранин и почти гуманист, теперь он презирал и обличал Лютера. Позже, в 1525 году, получив наследство матери, Мюнцер приобрел 75 томов книг — значительная по тем временам библиотека. По своему происхождению он не принадлежал к сословию крестьян-ремесленников, с которыми отождествлял себя в своей миссии. Мятеж Мюнцера против эрудированных профессоров, его враждебность к респектабельному отцу-бюргеру (с которым он ссорился из-за наследства) ознаменовали отказ от своих истоков и поиск избранных, отмеченных Богом побратимов вне своего круга. Жалобы Мюнцера на то, что отец обращался с ним, как с сыном шлюхи, проливают некоторый свет на источник его ненависти к сильным мира сего, но мы слишком мало знаем о детстве и юности Мюнцера, чтобы выводить из них его ярость к последним и преданность отверженным.

Преследуемый францисканцами за свои суровые проповеди против них, Мюнцер обратился за поддержкой к Лютеру, все еще считая себя его последователем. Но вскоре он решительно отошел от солидных лютеранских реформистов и обратился к Шторху и милленаристам. Он стал учить своих прихожан, что формальное, «внешнее» слово священника идет от него самого, а не от Бога, и поэтому оно не спасает людей. Его обвинили в организации мятежа против епископа и выгнали из города. Найдя приют в Праге, среди таборитов, гуситов и анабаптистов, Мюнцер стал проповедником-интерпретатором. Он учил, что Бог соединяется с человеком через Духа Святого, а приверженность букве Библии может стать еще одной формой плотского рабства. В своих обличениях лютеран, с которыми Мюнцер выступал на латыни, чешском и немецком языках, он высмеивал утверждение, что Бог перестал говорить с людьми — как будто Он внезапно лишился дара речи! Бог, как и прежде, говорит через Духа Святого, который может явиться в любое время и любому человеку, а не только апостолам, говорил Мюнцер. («А прежде, чем преобразиться, он лежал в грязи с тысячами людей», — смеялся Лютер над верой Мюнцера в прямое общение с Богом, празднуя на следующий день после бойни при Франкенхаузене триумф жестокого Божьего суда над лжепророком[6].) Согласно Мюнцеру, воля Господа абсолютна, свободна и может проникнуть в душу невежественного бедняка. Радикальные немецкие миссионеры и проповедники нового учения иногда питали иллюзии относительно лукавых князей, курфюрстов или городских управителей, но несмотря на свое классовое происхождение и образование они в судьбоносные моменты жизни соединялись с простыми людьми, рядовыми крестьянами и ремесленниками.

Когда обстановка в Праге стала небезопасной для Мюнцера, через Тюрингию и Саксонию пришел в Альштедт, маленький городок близ Мансфельдских медных копей, и там обосновался, женившись на бедной монахине. Здесь из крестьян-ремесленников он собрал Verbündniss — союз, провозгласивший всемирное объединение христиан и призвавший князей и господ оставить свои дворцы и жить по-христиански, угрожая смертью тем, кто не поддержит новое учение. Когда герцог Саксонский Георг и граф Эрнст фон Мансфельд запретили своим подданным посещать его проповеди, Мюнцер потребовал, чтобы они показали, где он противоречит Священному писанию, и 22 сентября 1523 г. отправил вызывающее послание князю: «И Вы должны знать, что в вопросах истины я не боюсь никого. Но Вы хотите быть правовернее самого Бога, что я докажу на Ваших действиях и приказах… Я обойдусь с Вами в тысячу раз хуже, чем Лютер с папой». Он подписался: «Томас Мюнцер, гонитель неверующих»[7].

Лютер оценил опасность социальной проповеди и грандиозность планов Мюнцера. Недовольный его ответами на свой запрос, он обрушил на Мюнцера праведный гнев. В письме, написанном в конце 1524 г., к Фридриху Мудрому, курфюрсту Саксонии, Лютер вспоминает свою давнюю встречу с проповедником: «В монастыре в Виттенберге он в моем присутствии пару раз ковырял в носу»[8]. Уничижительные отзывы Лютера о Мюн-цере в письмах, проповедях и «застольных беседах» дискредитируют последнего в глазах некоторых историков Реформации, превращая его в тривиального, убогого проповедника. В недавно изданном собрании сочинений Лютера, тщательно выверенном, содержится более ста таких нападок, одна даже в последней проповеди Лютера 15 февраля 1546 г., чуть больше, чем через 20 лет после казни Мюнцера[9].

Теолог с мечом

Для Мюнцера всемирный переворот был частью Божественного замысла: растущее недовольство крестьян он воспринял как сигнал неизбежности установления царства Божия на земле. Но он не ограничивался профетическими обещаниями нового, славного всемирного порядка. В истории современной утопической мысли он остался убежденным сторонником активного вмешательства в Божий промысел человека, не останавливающегося перед насилием во имя высших целей. Дела, а не только слова очистят дорогу к спасению. Это убеждение Мюнцера жестоко высмеял Лютер, заявив летом 1525 г. (вскоре после казни Мюнцера), что, вступая в брак с бывшей монахиней Катариной фон Бора, он тоже хотел почтить Евангелие не только словом, но и делом. В Альштедте Мюнцер перешел к делу. В новой литургии он отказался от последних остатков языческого ритуала и сосредоточился на внутреннем общении человека с Богом. Мюнцер призвал паству покончить с глупым идолопоклонством в Маллербахе, у самых ворот которого стояла католическая капелла, где люди, подобно язычникам, поклонялись статуе и оставляли ей восковые приношения. Они поклонялись дьяволу под именем Марии! Мюнцер торжествовал свою правоту, наблюдая, как капелла была предана огню.

Мюнцерова доктрина внутреннего озарения открывала новые возможности для новых социальных интерпретаций Евангелия. Евангельские тексты о духовной жажде были переведены на язык естественных человеческих потребностей. Пророчество Даниила о том, что власть небесная дана будет «народу святых Всевышнего» (VII, 27), Мюнцер толковал как освящение власти простых людей. Хотя он почитал аббатство Иоахима Флорского, в его представлении царство Божие принадлежало не святому монастырскому ордену, а простым людям, крестьянам, восставшим против своих господ. В письме к жителям Эрфурта 13 мая 1525 г. накануне судьбоносного события во Франкенхаузене Мюнцер возвещал: «Даниил в главе седьмой также говорит, что власть должна быть дана простому народу; и то же в Апокалипсисе в главах 18 и 19. Почти повсюду в Священном писании указано, что создания [Божии] должны быть свободны, чтобы чистое слово Божие получило силу»[10]. В истории идей Мюнцер создал знаменательный феномен, особого рода связь поведения простых людей и религиозных поисков, основанных на новой интерпретации Евангелия. Он обрушивал на местную знать, отождествляемую им с древними грешниками, иудеями Израиля, гнев Моисея и пророков.

В итальянском Città Felice[h] патриции — естественные правители совершенного общества; в «Утопии» Мора просвещенные главы семейств — столпы государства. Выбор Мюнцера пал на простых людей, способных страдать во имя Бога и идти на самопожертвование ради исполнения Его целей. Власти земные бессильны перед этим братством христиан, идущих своим путем к Богу и ставших Его новыми избранниками. Чистые и вдохновенные солдаты праведной армии, они способны к борьбе со злом. Соратник Мюнцера Андреас Карлштадт был потрясен упорным стремлением товарища организовать крестьян в братство создателей царства Божия. В этой новоявленной миссии сотворения Chrhristliche Vereinigung — Христианского Союза ему чудилось скрытое посягательство на высшую волю. Разве Бог не может установить справедливость сам? Карлштадт предостерегал Мюнцера, что человек, живущий в юдоли греха и подвластный соблазнам плоти, не может установить христианскую справедливость. Но Мюнцер отрицал ограниченность человека; он верил, что через передачу суда и власти братству бедняков, их внутреннее совершенствование и уразумение (Verstand) можно достичь небесной жизни. Милленаристское учение земного рая приобретает у Мюнцера классовый характер, становится революционным. Идея соединения избранных в союз для войны и для мира до установления царства Христа приобрела популярность именно после Verbündniss Мюнцера в Альштедте. Договор избранных о совместных действиях дал импульс этой идее. Со временем, подобно другим концепциям сектантской Реформации, она секуляризируется в доктрину тайного общества, которое ведет революционеров к всемирной утопии.

В мюнцеровском царстве Божием не нашлось места педантичным теологам и, разумеется, Лютеру, которого он называл доктор Лжец (Doctor Luegner). Учение Мюнцера содержит сильный антиинтеллектуалистский запал, который впоследствии обнаружится у диггеров и рантьеров во время Гражданской войны в Англии и у американских популистов XIX в. Но им скорее двигало стремление поднять достоинство непросвещенных и добродетель бедных, указать на эгоизм и коррупцию образованных и способных, чем примитивный обскурантизм. В каждую свою проповедь он включал обличения Иеремией богачей («богатых гансов») и книжников и восхваление простых крестьян. Но в мюнцеровском новом прочтении духа и буквы христианского учения таилась ловушка для него самого. Ведь каждый мог найти свой внутренний смысл в библейских текстах, и эти теологические дискуссии усиливали конфликт между Мюнцером и ортодоксальными лютеранами. Доктрина «внутреннего слова» опасна для церковных устоев любой ортодоксальной религии. «Вы хотите знать, как слово входит в сердце? — риторически вопрошал Мюнцер.- Ответ: оно нисходит от Бога, когда вы находитесь в возвышенном состоянии духа, а это состояние — будь оно связано с Божьим словом или нет- впервые посещает вас лет в шесть-семь… „Посему живущие по плоти Богу угодить не могут“ (Послание к Римлянам святого апостола Павла, VIII, 8), даже если проглотят сотни тысяч Библий»[11].

Мюнцер учил, что истинно христианская вера в христианском мире встречается редко, ибо легкая вера — это не вера. Чтение Библии само по себе ничего не дает: истинно верить могут и те, кто не слышал о Священном писании и других книгах. Библия только свидетельствует о том, как достигали веры люди в другие времена, но сама по себе она не сотворяет веры. В истории революционной утопии вновь и вновь будет повторяться эта мысль о способности простого человека к прямому контакту с Духом Святым вопреки лютеровскому «Bibel, Babel, Bubel»[i]. Вновь и вновь повторится конфронтация веры лютеровского типа с мюнцеровской. Уинстэнли и диггеры пойдут дорогой Мюнцера и будут побеждены пуританскими ортодоксами. А когда милленаристская революционная утопия секуляризировалась, Маркс своими сочинениями окончательно победил духовных анархистов, толковавших о своем внутреннем ощущении справедливости.

Простой человек, простой народ были носителями Божественной справедливости, потому что они понимали смысл царства Божия лучше любого ученого. В мюнцеровской «социальной» интерпретации пророков Ветхого завета крестьяне вознесены выше сильных мира сего. Развратные пьяницы и обжоры, богачи, никогда не знавшие горя,- что могли они смыслить в царстве небесном? Несмотря на периодические взрывы отчаяния по поводу тупости и невежества народа, Мюнцер ставил его выше развращенных господ. Радикальность его позиции, тем не менее, не мешала ему смиренно обращаться к Фридриху Мудрому, призывая его возглавить борьбу против безбожников. Тут всегда сохранялась последняя надежда, что мудрый государь вдруг увидит свет истины,- фантазия, овладевавшая многими утопистами в моменты кризиса.

Евангелие несет в себе истину новой жизни, утверждал Мюнцер, но — и в этом особенность его позиции — ее значение и план не в равной мере доступны всем христианским мирянам. Простой человек ближе к пониманию Евангелия, чем знать, неспособная постигнуть жизнь при своем роскошном существовании. Хотя христианское братство и союз — основа нового порядка, но только честные труженики могут постичь его смысл. Здесь принцип избранности полностью противоположен более поздним идеям кальвинизма, считающего благополучие Божьим знаком и указанием на верховную роль в конгрегации. У Мюнцера бедные — истинно избранные, и поэтому их толкование должно быть выслушано, ибо только их посещает страх Божий (Gottesfurcht). Преданность Божьему порядку требует свободы от гордыни, себялюбия, свободы от собственнических притязаний. «Ибо камень, оторвавшийся от горы без чьих-то рук, становится силой. Бедный прихожанин, крестьянин знают это лучше вас», — бросил Мюнцер герцогу Саксонии Иоанну и его сыну Иоанну Фридриху в Альштедте 13 июля 1524 г. во время проповеди по Даниилу, объясняя зловещий сон Навуходоносора[12]. Знаменитая «Проповедь перед князьями» была опубликована в Альштедте и распространена в Тюрингии. В «Проповеди» Мюнцер увещевает, предостерегает, грозит. Его ярость против власть имущих воспламенялась мыслью, что они не только не выполняют христианский долг руководства духовным возрождением народа, но и не позволяют это делать другим. Мюнцер предрекал им возмездие на языке ветхозаветных пророков, превращая его в разговорную речь.

Документальные свидетельства о конкретных требованиях Мюнцера и его сторонников неубедительны. Курьезное заявление Мюнцера во время его последнего допроса, что князь имеет право на восемь лошадей, а граф — на четырех, отражает его стремление облегчить крестьянам издержки на прокорм господского скота во время ассамблей. В дошедших до нас текстах не содержится никаких явных выпадов против частной собственности как таковой; осуждаются только излишки собственности и прямой грабеж, благословляется борьба за кусок хлеба и справедливость. Далекий от презрения к земным благам, Мюнцер требовал удовлетворения насущных потребностей и избавления от угнетения как условия реализации духовного призвания крестьян. Слово Божие может быть не расслышано в убогости существования. Необходимость удовлетворения первичных потребностей как пролог к духовной жизни признается Моравскими братьями и пуританскими доктринами XVII века. Но, уделяя внимание конкретным нуждам крестьян, Мюнцер никогда не забывал о высшей цели — царстве совершенной справедливости. Он не погряз в апокалипсических видениях, он думал о насущных заботах, о жалобах крестьян и ремесленников, разрешал споры по поводу потравы крестьянских угодий господским скотом, о разделе церковного имущества между нуждающимися, вмешивался даже в личные ссоры крестьян, в тяжбы соседних деревень. Лютер метал громы и молнии на крестьян, грабивших господ во время восстаний, и призывал к кровавой расправе над ними. Мюнцер защищал их, осыпая едкими, сочными насмешками изнеженную плоть Лютера и его Виттенбергские речи. «Они постоянно твердят бедным, что Бог учил: не укради. Учат пахаря и ремесленника мучиться и терпеть. Если же кто-то не выдерживает и нарушает заповедь, его вешают, и Доктор Лжец говорит: „Аминь!“ Господа сами восстанавливают против себя народ. Они не хотят устранить причину мятежей. Какого же добра ждать?»[13]

Заступник бедных, Мюнцер говорил на живом немецком языке, далеком от гуманистической латыни Томаса Мора и итальянцев. В даре речи он мог поспорить с самим Доктором Лжецом. Люди должны относиться друг к другу как братья, писал он жителям Альштедта 15 августа 1524 года — христианин христианину не должен быть палачом… А покуда у них страх перед людьми, а не перед Богом[14].

Слушателей потрясали его пламенные рассказы об Иеффае и Гедеоне и о тех, кто был послан Богом, чтобы прогнать филистимлян с земли. Многое в речах Мюнцера определялось интонацией, темпераментом, делавшими его аргументы более убедительными, чем доказательства его врагов. Хотя Мюнцер одобрил разрушение крестьянами 40 монастырей в Гарце и Тюрингии во время восстания 1524–1525 годов, его речи, пронизанные образами пророков, особенно Исайи, не были простой данью ветхозаветной традиции. В конце апреля 1525 года он переступил последнюю черту, воззвав к жителям Альштедта: «Все немецкие, французские и итальянские земли кипят. Этого хочет Бог… Если вас только трое, взыскующих славы Его, вам не страшны сто тысяч… Вперед! Вперед! Вперед! Не внимайте воплям безбожных. Они уговорят вас так вкрадчиво, они будут клянчить, они заговорят вас, как детей. Не показывайте жалости, как учил Бог через Моисея». Он звал народ Альштедта поднимать людей в городе и деревне, особенно рудокопов. «Куйте железо, пока горячо! Ударьте молотом по наковальне! Pinke — panke»[j] [15]. Проповеди Мюнцера дышат сарказмом и иронией, но все побеждает суровая серьезность, дерзкий вызов всему миру. В его переводах еврейских пророков общие и абстрактные термины оригинала превращались в конкретные понятия. «Народ» превратился в «бедных пахарей и ремесленников». Хотя проповеди Мюнцера изобилуют цитатами из Библии (Иеремия, Книга судей, Книги царств), он предан духу, а не букве Священного писания. Средневековые пророки, предсказывая царство Духа Святого, не обращались к чувствам бедного люда и не пользовались обыденной речью. Оригинальность Мюнцера — не в концепции обновления человека после апокалипсической катастрофы — это имело прецеденты, — а в самобытности языка.

Мюнцер хорошо знал сочинения Иоахима Флорского конца XII века и немецких мистиков XIII–XIV веков, но Лютер преувеличивал влияние на него Иоахима с целью компрометации. Доктрина «внутреннего слова» была опасной ревизией буквального значения Библии, ересью, которую Лютер возводил к Иоахимовой вольной интерпретации текстов с тенденцией к германизации Ветхого и Нового заветов. И хотя Мюнцер в письме к Гансу Пейсу от 2 декабря 1525 года заявлял: «Для меня свидетельство аббата Иоахима важно», он категорически отвергал обвинения ортодоксов и Лютера в том, что он заимствовал мысли у Иоахима и просто воспроизвел доктрину приписываемого последнему Вечного Евангелия. Вслед за Иоахимом Мюнцер намеревался составить полный комментарий Священного писания, который бы прояснил его отличие от средневекового проповедника. Имитатором Мюнцер не был.

Резкие различия между теологическими и социальными взглядами Иоахима Флорского и Мюнцера делают обвинения Лютера беспочвенными. Прогресс в развитии сознания, который Иоахим прослеживает на протяжении трех эпох, — это не реальная эволюция мышления, а три дискретные фазы, три акта открытия истины Богом. У Иоахима предопределенность абсолютна, человеческие усилия не могут приблизить откровение. Человек пассивен. Ни один мыслитель — вплоть до Шпенглера — не замыкал себя в столь железные рамки. Да, наступает новая духовная эпоха — эпоха царства Святого Духа, но человек не должен делать никаких движений навстречу этому. Современные секулярные теории стадий развития, даже детерминистские, рассчитывают на участие человека в изменении духовной атмосферы значительно сильнее, чем это представлено в излагающих указанные теории работах. В этом смысле Мюнцер — мыслитель скорее современного, чем иоахимитского типа. Конфликт между «избранными» и духовенством у Мюнцера не мистический, и ключ к его смыслу не в текстах Священного писания. После мидян, и персов, и греков, и римлян нынешняя «Священная Римская империя» — Пятое царство — тоже железо[k]. «„Пятое Царство“ — это то, что мы видим перед собой», — возглашал он в Проповеди перед князьями[16].

Язычники и иудеи войдут в церковь, только если они убедятся в истинной вере и благочестии христиан. Их преображение может быть только следствием признания превосходства христианского поведения. Для Иоахима царство Святого Духа — последнее царство на земле, за которым последуют второе пришествие и царство небесное. Но у Мюнцера мы не видим четкой хронологической грани между моментом победы Христа и движением к небу.

Сейчас человек — грубое создание, порабощенное плотью. Миссия реформированного христианства — вернуть человека Богу. Христос — сын человеческий — указывает путь освящения человека, соединения его с Богом. Только в состоянии страха Божьего человек сознает свою моральную природу, переживает озарение и получает благословение. Отчетливую форму мюнцеровская антропология приобретает в комментарии к Луке: «Решительное изобличение ложной веры неверного мира» (Мюльхаузен, 1524). Некоторые его моменты поразительны: «Для верующих возможно то, что кажется невозможным… Мы, живые земные люди, через Христа, ставшего человеком, становимся учениками и детьми Бога, Божественно сотворенными и Им Самим обучаемыми. И более того: мы так меняемся, что жизнь земная превращается в небесную»[17].

В радикальной христианской утопии равно трудно войти в царство Божие на земле и на небе. Здесь нет места ни компромиссам гуманистической Республики Мора, ни несовершенству ее обитателей. Революция в душах и деяниях избранных, совершаемая в боевом братстве, и есть идеальная цель. У Мора мечта об утопии сочетается с сомнениями в ее осуществимости. Мюнцер стремился освободиться от одолевавших его сомнений. Именно в полном освобождении от глубинных сомнений — сердцевина его учения. Страстный проповедник распахивал перед своими слушателями духовные врата, вводил их в состояние душевного рая. Мучительные сомнения должны были развеиваться хотя бы в те минуты, когда, подняв ставший его символом молот, он обрушивался на врага, требовал безжалостного сокрушения неверующих и одновременно слагал гимны божественной ипостаси сущего. Да, время от времени Бог возобновляет страдания избранных, проверяя их закаленность, но Он никогда не отдаст их врагам. Настанет час возмездия, и они будут вознаграждаться триумфальной победой.

Соединение в проповедях Мюнцера обещаний земного рая с требованием передачи крестьянам земли означало полную перестройку религиозного сознания, открывающего теперь простому человеку возможность обретения личного духовного достоинства. Мюнцер был подлинным новатором в теологии, создавшим живой, глубоко личностный религиозный язык для описания состояний, через которые проходит человек в борьбе с собственными сомнениями. Пять сменяющих друг друга состояний человека перед сошествием на него Духа Святого начинаются ранним озарением и заканчиваются новым падением в бездну неверия и отчаяния. Дуновение веры (Ankunft), первое движение Святого Духа в человеке возможны всегда и везде. Вторая фаза — сосредоточенность, стремление проникнуть в суть всех существ и явлений. На третьей фазе сосредоточенность превышается резким возбуждением духа; затем ее сменяет фаза сомнений и, наконец, наступает отчаяние. В этих порывах и сомнениях человек доходит до Края бездны. По волнам духовных бурь, борясь с ними, он доплывет до Бога.

Те, кто видят в Мюнцере заурядного крестьянского предводителя, поражаются силе нарисованной им картины христианского опыта. В набросках «Послания к собратьям», написанных им в Штальберге 18 июня 1523 г., эта картина еще более рельефна, чем в беловом варианте. «Прежде, чем человек окончательно спасется, он переживет много штормов и бурь, вызванных его жаждой жизни; волны этого бурного моря поглотили много людей, думавших, что они уже спаслись. Поэтому человек должен не бояться этих волн, а умело овладевать ими, как это делает опытный моряк. Ибо Бог не даст почувствовать Свое святое присутствие тому, кто не прошел путь борьбы. Поэтому так редко сердца людей дышат истинным Духом Христа»[18]. Духовная борьба за обретение веры не раз описывалась на протяжении истории теми, кто испытал религиозный подъем и торжество победы духа. Многие течения христианской мистики сутью просветления считают пассивную покорность. Эта концепция была отвергнута Мюнцером, пришедшим к победе путем жестокой, суровой борьбы. 30 мая 1524 г. он писал своему другу Кристофу Мейнхарду, комментируя восемнадцатый псалом: «Когда человек в бурном море начинает осознавать свою слабую природу, когда его крутит стремнина, пусть он поступает, как это делают рыбы. Он переворачивается, плывет против течения и возвращается к истокам»[19].

Теологические источники столь многих терминов, связанных с современными революциями, типа «движение» (Bewegung), «отчуждение» (Entfremdung), вкупе с риторикой спасения и освобождения — бесспорны. Учение Мюнцера о сердце, опустошенном крестными муками и только после этого наполненном Святым Духом, полностью опровергало утверждение Лютера, что он обрел Божье благословение, читая и слушая Священное писание.

Мюнцер не признавал над собой суда христианских теологов, ин считал свою религию более широкой, универсальной, чем вера в заветы, ибо верил, что и мусульмане могут проникнуться Святым Духом. Только люди действительно религиозного опыта могут судить избранных, тех, чья вера не зависит от буквы или ритуала. А обращаться к образованным, но не верующим — все равно что дразнить быка красной тряпкой. Только те, кто прошел через испытание (Anfechtung), через сомнение, отчаяние и крушение веры, смогут слушать и понимать проповедь Мюнцера. Судьи не другие, а сами верующие, народ (Volk) избранных. Универсализм Мюнцера, присутствующий в ереси в XVI в., впоследствии стал органической частью пансофийской утопии.

Мюнцер осознавал себя Даниилом, пришедшим в канун Судного Дня, чтобы повести за собой тех, кто, отринув грехи этого мира, всем существом своим хочет проникнуться страхом Божиим и приуготовиться к Апокалипсису. Ортодоксальные лютеране отрицали право на вооруженную борьбу с властями даже во имя Божественной цели. Мюнцер считал готовность Лютера наряду с признанием христианской свободы принять господство немецких князей сатанинской доктриной, оправдывающей порочные порядки и разрушающей полноту духовной жизни. По Лютеру, земные порядки не могут проверяться Евангелием, ибо оно относится к духовным, а не к земным сущностям. Христианские законы требуют подчинения авторитетам независимо от их правоты и благословляют власти земные. Мюнцер отвергал двойную этику Лютера: одну — для естественных законов, другую — для христианских правил. Для Мюнцера невозможен сепаратный несовершенный порочный порядок как часть духовного мира. Духовная основа совершенного порядка может быть только одна. В «Решительном изобличении…» он клеймит роскошь княжеской жизни как падение к скотскому существованию. Человек не может одновременно уважать и этих тварей (Kreaturen), и Бога, ибо это разные полюса существования. Князья для него не просто господа, а чуждые телесные объекты, существующие вне духовного опыта человека. Слушать следует не князей, а избранных, тех, кто поведет верующих к более высокому состоянию души.

Мюнцер и его сторонники заявляли, что князья никчемны и презренны. На этот вызов авторитетам Лютер ответил войной. Он выбрал путь «срывания масок» с крестьян и с их вождя: они бросили вызов не вообще власти, а власти князя, ибо хотят ее сами. Разоблачение революционной утопии через обвинение, что ее эгалитаризм есть следствие неутоленных амбиций, имеет давнюю традицию, идущую со времен Аристофана, и в принципе оно не беспочвенно. Лютер называл Мюнцера новым турецким султаном, пытающимся сделать меч арбитром в богословских диспутах и стремящимся занять место светских властей. Его приводила в ярость дерзость этого крестьянского апостола. Кто подвиг его на дело очищения и христианизации земного порядка? В письме к Николаю Амсдорфу Лютер ядовито высмеивает стремление маленького пастора к всемирной власти: «Мюнцер — Властелин, Император Мюльхаузена[l], не только доктор»[20]. Теологические различия отступили на второй план перед лицом гражданских планов Мюнцера (так же будут строиться обвинения философских лидеров Французской революции, Маркса, Ленина) «Доктор» захотел быть «императором» и использовал крестьян, чтобы разрушить все устои. Мюнцер Лютера — это Архидьявол (Erzteufel). Пока этот дьявол только говорил, Лютер мог даже заслушаться его речами, хотя что-то дьявольское чудилось ему в них уже тогда. Но коль скоро это чудовище обратилось к действиям, оно должно быть уничтожено. Да, Мюнцер признавал за избранными право уничтожения неверующих, считая это такой же священной справедливостью, как указанное Богом уничтожение ханаанитов и аммонитов. В сочинениях Мюнцера обнаруживаются и черты доктрины, выходящей за рамки необходимого насилия, веры в то, что насилие в принципе должно быть оправдано и прощено, доктрины, открывающей собой тот трагический союз утопии и насилия, революционная роль которого еще не исчерпана. Социально-религиозное учение Мюнцера в основном отражает его собственный мистический опыт, его мучительное восхождение к Христу и Богу. Он был опустошен соблазнами, пережил муки отчуждения от Бога, его душа иссохла, как разоренная бесплодная земля. Так и должно быть: разрушение похотливого, продажного, жадного естества должно быть тотальным и абсолютным, но полное уничтожение старого порядка на земле и очищение ее перед приходом — не просто аналогия индивидуального опыта. Ветхий завет наполнен сценами изгнания врагов из Израиля, и Мюнцер гениально использовал эти сюжеты, перенося их в современную Германию. Его суровые и безжалостные инвективы против живых господ не уступают нападкам Лютера на крестьян. Они вдохновлялись одними и теми же библейскими текстами.

Мюнцер не обладал даром описывать ту Великую Субботу, которая наступит после страшных событий Апокалипсиса. Уничтожив неверующих, праведные избранники установят «мирное царство» и будут править. Что это будет за царство, остается неизвестным, но именно в этой туманности описания завтрашнего дня черпала силу одна из самых великих западных утопий. Чтобы послать человека в бой, достаточно общих слов о братстве во Христе и удовлетворении потребностей. Обретя Святой Дух, все люди станут небесными созданиями. И это было столь же захватывающей утопией, как и живописные описания подробностей идеального правления и идеальной экономики.

Из всех эгалитарных формул, приписываемых Мюнцеру, собственно ему принадлежит только идея избранных христиан, аналогичная идее аристократической элиты в ренессансных утопиях. Избранничество они обретают в борьбе с самими собой. Только одолев себя, они могут бороться за других, как это сделал Мюнцер, показав им тернистый путь, побуждая их выйти в дорогу, высмеивая ложных пастырей типа Лютера и его приспешников, обещающих легкий путь к вере и преображению. Нет легкого пути к вере, и обещающие это лгут. Не обещал Мюнцер, подобно Лютеру, и спасения через библейское слово. Вера в слово недостаточна. Библия должна быть использована для рассказа простым людям о мучениях, которые истинные слуги Господа претерпели в прошлом. Но если человек хочет быть избранным, он должен пройти через эти жестокие испытания лично. Нет легкой дороги к вере, и проповедники Виттенберга, которые разрешают пастве легкую жизнь и одновременно обещают ей обретение веры,- это лжевожди.

Паству Мюнцера составляли рудокопы и крестьяне тех мест, где он проповедовал. Но превращение его в революционного утописта только одного класса на том основании, что в своих проповедях он обращался к угнетенным, искажает его цель — через страдания приобщить всех христиан, включая бюргеров, муниципальных управляющих и знать, к учению Христа. Правда, есть одно узкое место, на котором и возникла легенда о «классовом» Мюнцере: содержащееся в его проповедях указание на то, что разделение избранных Богом и служителей Антихриста совпадает с той линией, что отделяет богатых и власть имущих от бедных и бесправных. Пусть не всегда, но довольно часто Мюнцер утверждал, что у простого человека больше шансов быть избранным, поскольку у него меньше соблазнов, отклоняющих его от верного пути. Пребывающие в разврате за счет простых людей, третируемых как скоты, грешны дважды. Они не могут услышать голос проповедника, указывающего путь к спасению. Кроме того, они отягощены клеймом власти, узурпировавшей Божью славу. Награждая себя титулами и угнетая простого человека, они доводят последнего до скотского состояния, так что и он зачастую не может приблизиться к Богу.

Характер будущего идеального правления представляется Мюнцеру жестко аскетичным. Сексуальное наслаждение осуждалось как проституция. Лютер в «застольных беседах» утверждал, что, согласно Мюнцеровым представлениям, близость мужа и жены оправдана только полученною через Божественное откровение уверенностью, что у них будет зачат ребенок. В противном случае это проституирование брака[21]. Такое представление созвучно мюнцеровскому идеалу спиритуализации и святости жизни при новом порядке. Не должно быть детей похоти, должны быть Божьи дети. Мюнцер убеждал своих последователей взять после победы у своих угнетателей только необходимое (nothaft). Никогда для усиления энтузиазма борьбы он не заманивал слушателей народной утопией страны Кокейн, одаривающей чувственными наслаждениями. Возможно, крестьяне, шедшие на борьбу под его знаменем, и мечтали о Шларафенлянде, как утверждает Меланхтон, но у нас нет свидетельств, что Мюнцер возбуждал эти мечты. Крестные муки Христовы оставались сердцевиной его учения.

Когда через десять лет анабаптисты захватили город Мюнстер, их погромы запятнали репутацию Мюнцера в западной культуре. Последователи Лютера пытались вычеркнуть его из истории Реформации. Идеи Мюнцера продолжали подпольно жить в народном утопическом сознании, но они никогда уже не приобрели той формы, в которую они отлились в подлиннике.

Катастрофа во Франкенхаузене

Апостол насилия стал жертвой насилия, когда его многочисленное беспорядочное войско, вооруженное пиками и палками против кавалерии и артиллерии своих угнетателей, было наголову разбито у Франкенхаузена, а скрывшегося вождя нашли в каморке и доставили в замок князя Эрнста фон Мансфельда, которому полтора года назад Мюнцер направил свое издевательское дерзкое послание. Здесь в присутствии самого герцога Георга, палача и писца Мюнцер был допрошен. Опубликованный вскоре текст не являлся точной, почти протокольной записью, каковые в конце века будут составляться обученной бригадой венецианских инквизиторов, а лишь кратким рассказом о деятельности Мюнцера в местах, где он проповедовал и организовывал союзы. Победители пытались представить эту деятельность как сплошные мятежи. Мюнцер назвал имена своих соратников, но никаких экстраординарных признаний от него не получили. Роль его в мятежах и восстаниях была известна заранее. Убийство троих пленных в разгар битвы Мюнцер продолжал считать священной справедливостью. Во время допроса он не развивал никакой утонченной теологии. Это была защита на языке Библии, интерпретированной в духе Евангелия от Мюнцера. В христианском мире все должны быть равны, несогласные с данным положением подлежат изгнанию и уничтожению. Несколько лаконичных сентенций в этом духе и произнес Мюнцер в свое оправдание. Сказал ли он именно те слова, которые были опубликованы, или их вложил в его уста писец, сообразуясь с известным представлением о допрашиваемом, остается неясным. Во всяком случае, его признание ни в чем не противоречит принципам Альштедтского Христианского Союза.

В отчете о допросе от 16 мая 1525 г. четко определены цели Альштедтского Союза. «Такова была их вера, и это они хотели осуществить: „Omnia sunt communia“ — „Каждый может взять, что ему захочется и когда захочется“. Государю, князю или господину, который воспротивится этому, следует отрубить голову или нужно повесить его»[22]. Эти слова настолько разнообразно интерпретировались, что, учитывая обстоятельства, в которых они прозвучали, а также разницу между рукописным и опубликованным текстами, действительные признания Мюнцера восстановить трудно. Узреть протокоммунистический манифест в нескольких лозунгах равенства, в ученой латинской формуле «Omnia sunt communia» да в угрозе убить знатных врагов нового порядка — значит превратить замок Эрнста фон Мансфельда, где католические власти пытали и оскорбляли Мюнцера за его религиозную ересь, в храм интеллектуалов. На фоне воинственной организации и сражений риторика плененного Мюнцера может, конечно, звучать как утопический манифест, а фразы, вырванные из контекста его проповедей о неизбежном Апокалипсисе, возрождении человечества, решительных действиях во имя Христа, избранности бедняков и Господнем гневе против злодеев, узурпировавших власть народа,- могут создать представление о нем как о коммунисте. Но, разумеется, все это вряд ли можно назвать коммунистическим манифестом.

На допросе Мюнцер был определен как вечный заговорщик. Заговор пытались найти в его отношении к епископу в юношеские годы в Ашерслебене и Галле. Восстание же во Франкенхаузене было представлено как кульминация жизни, состоявшей из цепи злодейств. Его обвиняли и в том, что он вынашивал планы образовать свой доминион размером в десять миль вокруг Мюльхаузена и на землях, принадлежащих Филиппу Гессенскому (что противоречило его христианской духовности, но не его характеру)[m]. Тут витает дух Иоанна Лейденского!

Герцог Георг не входил в теологические тонкости, его интересовали убийства и мятежи. Лютер и Меланхтон испытали разочарование, узнав, что допрос Мюнцера не выявил, было ли Божественное откровение его выдумкой или наущением дьявола. Получив донесение Иоанна Рюеля, Лютер заявил: «Такое признание — просто дьявольское, упрямое отпирательство»[23]. Сам же узник, не покорившийся ни католическим властям, ни лютеранским протестантам, в конце концов, видимо, сдался судьбе. Последнее письмо, посланное Мюнцером мюльхаузенским друзьям из Хельдрунгена 17 мая, можно понять и как искреннее отречение от насилия, и как отречение ради спасения друзей и семьи. Возможна также и теологическая интерпретация: ужасное поражение — Господне предостережение, а он, Мюнцер, крестными муками искупает грехи тех, кто в битве при Франкенхаузене не был чист и бескорыстен в помыслах. В просьбе о защите детей и жены, о передаче ей книг и вещей звучит благородная нота, редкая в его проповедях и полемике. Мюнцер обращается к своим последователям со словами: «Любите друг друга и не ожесточайте больше господ, как это делают многие из себялюбия… Пуще всего избегайте пролития крови, о чем прошу вас из лучших чувств. Ибо я знаю, что большинство из вас в Мюльхаузене не поддались себялюбию и своекорыстию»[24]. Прощаясь с миром, он хотел снять камень с души и просил не проливать невинной крови. Сомнительно, что Мюнцер был зачинщиком стихийных крестьянских восстаний, охвативших всю Германию. Ведь они продолжались и после его казни. Легенды о Мюнцере действовали сильнее, чем его непосредственное участие в событиях.

Шестой и восьмой пункты его ответов на допросе (за 11 дней до казни) касаются вопроса, который интересовал всех: «Что бы они сделали, победив?» Текст восьмого пункта в лейпцигской публикации Вольфганга Стокеля значительно отличается от рукописного. Знаменитое «Omnia sunt communia» читается как «Omnia simul communia» — «Все должно быть таким, как если бы оно было общим»[25]. Мюнцер имел свое представление о смысле этой формулы, и, как показывает современный анализ текста его допросов, он различал Gemein-nutz (общее пользование) и Eigen-nutz (частное пользование). Это неоднозначно платоновскому «общему пользованию». Мюнцер прежде всего думал о крестьянском общем, экспроприированном помещиками, и был гораздо сильнее озабочен душами победивших, силой их веры, чем материальными благами и их равным распределением. Крестьяне-ремесленники, внимавшие его проповедям в Альштедте и влившиеся в его ряды во Франкенхаузене, конечно, слышали в его речах только тирады против отнявших богатство помещиков. Может быть, Мюнцер и обманывал своих бедных слушателей, как утверждал Лютер, и сам был обманут своей проповедью. Но в текстах его столько сосредоточенности на Святом Духе и индивидуальной душе, что очень трудно поместить Мюнцера в постапокалипсический мир материального благоденствия.

Для лютеранских реформистов Мюнцер был разрушителем священного слова, пропагандистом, сокрушающим земные авторитеты, проповедником опасной идеи личного духовного просветления, возбудителем безумных, неисполнимых надежд. Его смерть должна была положить конец магии, исходящей от его имени. В письме от 19 мая 1525 г. к своему гамбургскому другу Иоахиму Камерариусу Меланхтон, объявляя о поражении крестьян и казни Мюнцера, ликует не только по поводу подавления восстания, но и по поводу сокрушения ереси и мятежа лжепророка. «Я счастлив, что схвачен вождь восстания. Не столько из-за того, что появилась надежда на успокоение, но и потому, что стало ясно, что дух, которым они (восставшие. — Ред.) гордились, не имеет власти. О Господи, о каком царстве они так сладко мечтали? Какими лживыми пророчествами поднял он глупцов на восстание? Какими обещаниями, что в ближайшем будущем порядок в государстве будет изменен по воле небесных оракулов?»[26] После казни Мюнцера он стал символом побежденных крестьянских восстаний, и другие радикальные пророки спешили отмежеваться от него, предавая огласке письма, в которых они выступали против насилия и Христианского Союза крестьян. Даже друг Мюнцера Карлштадт пытался уйти от обвинения в участии в мюнцеровском мятеже. Но хотя теологи всех школ всячески старались похоронить память о Мюнцере, он и мертвым оставался опасным врагом. Резонанс теологии Мюнцера отдавался в разных направлениях, и его духовное присутствие долго ощущалось среди анабаптистов Германии. В 1531 г. такие толпы народа собрались у того места в Мюльхаузене, где некогда была выставлена его отрубленная голова, что Лютер испугался, как бы народное поклонение Мюнцеру не превратило его в святого.

Легенды о Мюнцере

Вот уже почти пятьсот лет не умолкают споры о наследии Мюнцера, погибшего в социальных и религиозных бурях ранней Реформации. Его прославляли как святого, как красный маяк в каменных пустынях христианского мира; его проклинали как дикого разбойника и сверхфанатика, предводителя грубых и необузданных крестьян. Некоторые видели в нем юродивого проповедника с реакционными теократическими идеалами; другие защищали его как жертву социальной революции, погибшую во имя освобождения трудящегося класса.

Роль Мюнцера в Крестьянской войне трудно оценить потому, что те, кто в ней победил и выжил, оставались его врагами, и у них было множество способов оклеветать его. Некоторые современные ему католические авторы, подобно Иоганну Кохлею[n], считали его типичным лютеранским еретиком и объясняли преувеличение его мятежности как попытку лютеран снять с себя клеймо мятежа. Лютер и Меланхтон превратили его в демонического лидера Крестьянской войны и развернули агитацию против доктрины, которая была мощным конкурентом их учению. В конце XVIII в. немецкий пастор Теодор Штробель возложил на Мюнцера ответственность за кровь, пролитую тысячами людей, за разорение замков и церквей в Тюрингии. Свое описание жизни и проповедей Мюнцера он завершил в 1794 г., в кульминационный момент террора во Франции, выразив надежду, что Германия избежит повторения таких мятежей, как мюнцеровское восстание 1525 г.[27]

Но и сегодня, по существу, невозможно отделить Мюнцера от легенд о нем, именно легенд, ибо их много, и они противоречивы. Объективной информации в распоряжении исследователей очень мало. Девять тоненьких брошюр его памфлетов (включая литургическую музыку), опубликованных в 1523 и 1524 гг., трудно назвать корпусом утопической мысли. Несколько его проповедей и собрание писем с критическими комментариями были опубликованы в 1968 г. Обширная биография, написанная Вальтером Эллигером, посвятившим изучению Мюнцера всю свою жизнь, превратилась в памятник революционному герою[28]. «История Томаса Мюнцера…», приписываемая Меланхтону, грубо искажает его учение. «Он учил… что все вещи должны быть общими, как написано в апостольских книгах, и что пользоваться всем надо вместе. Поэтому он советовал людям больше не работать. Если у кого-то есть нужда в еде или одежде, он может взять их у богатого по праву христианина. Ибо Христос хотел поделить между людьми все необходимое. Если богатый не отдает добровольно, надо отнять у него силой»[29]. Эта версия обвиняет воина-проповедника не в возбуждении крестьянского восстания, а в его евангелическом обосновании. Предшествующие мятежи не знали такой сильной религиозной апологии. Каково бы ни было социальное содержание движения — а оно продолжает оставаться предметом острых дискуссий между историками Восточной и Западной Германии, — система его ценностей связана с именем Мюнцера. Согласно меланхтоновской «Истории…», Мюнцер считал, что люди не должны бороться друг с другом, что все должны быть свободны и владеть всем сообща, что каждому должно быть дано по его потребности (явное предвосхищение образа высшей фазы коммунизма в «Критике Готской программы» Маркса). Кроме того, есть одиночные свидетельства, что в 1521 г. Мюнцер проповедовал и другие идеи: любить врагов своих, не мстить им, не проклинать их, благоустроить мир. Случайные фразы становились материалом для создания легенд о коммунисте Томасе Мюнцере.

В проповедях Мюнцера имелось рациональное ядро, редкое для энтузиастов Реформации, и это побуждало некоторых немецких ученых конца XVIII — начала XIX в. видеть в нем предшественника Просвещения. Историк Вильгельм Циммерман, на которого во многом опирался Энгельс в своей работе «Крестьянская война в Германии», обрисовал Мюнцера как достойного уважения предшественника одного из течений просветительской мысли и Французской революции[30]. Опираясь на Циммермана, Маркс и Энгельс продолжили реабилитацию Мюнцера и представили лютеровского Архидьявола первым сознательным современным революционером, обогатившим свое время постановкой задач коммунистической революции. Энгельс отделял Крестьянскую войну 1525 г. от средневековых жакерий и называл эту войну первым актом европейской буржуазной революции. По Энгельсу, движение Мюнцера отражало развитие зародышевых пролетарских элементов в городах, особенно у крестьянских по происхождению городских низов — людей, изгнанных господами со своих земель и не принятых жесткими корпоративными структурами немецких городских ремесленников. В безземельных крестьянах Энгельс открыл истоки современного пролетариата с красным флагом в руках и общественной собственностью на устах[31]. Мюнцер был обречен на поражение, но Маркс и Энгельс ценили предвестников коммунистического будущего, даже если последние не понимали объективных условий своей эпохи. Карл Каутский в своей работе «Предшественники новейшего социализма» отверг этот образ Мюнцера, назвав его эпигоном средневековых коммунистических сект, совершенно лишенным оригинальности, простым пропагандистом идей, задолго выдвинутых Братьями Свободного Духа. Спор Каутского с Энгельсом коренится в разных представлениях об источниках современного социализма. Каутский искал их в средневековых ремесленных корпорациях, Энгельс — в неприкаянных бедняках периода Реформации, порвавших со средневековым миром.

В истории утопической мысли Мюнцеру было уготовано место, на которое его определил Энгельс,- место революционера, обогнавшего время. Некоторые радикалы периода Гражданской войны в Англии уже верили этой легенде и тем увековечивали себя в истории коммунистической мысли. Таким предстает Мюнцер и у историков Восточной Германии и Советской России, хотя и в более утонченном варианте. Мюнцер превратился в предвестника мировой коммунистической революции среди немецких крестьян, приближающего, в отличие от немецкой знати, буржуазную революцию — необходимое условие пролетарской революции. Уцелевший ранний манускрипт Мюнцера с фрагментами литургической поэмы был подарен саксонским правительством Иосифу Сталину в день его семидесятилетия. Этот апофеоз Мюнцера в коммунистическом мире пережил десталинизацию, хотя все труднее сохранить такой образ по мере того, как накапливаются факты о радикальной Реформации в Центральной Европе, усиливая противоречия между субъективными установками исследователей и объективными данными. Было время, когда марксистские историки могли игнорировать Мюнцерову теологию как пустой нонсенс и прямо обращаться к историческим силам, которые Мюнцер развязал. Потом стало модным и обязательным обнажать в самой теологии скрытую революционную силу. Наиболее искусные марксистские интерпретаторы Мюнцера открыли в его проповедях и манифестах протокоммунистическую антропологию. Из его теологии вставал образ революционера колоссальных возможностей, соперника самого Лютера. Требование Мюнцера, чтобы каждый человек одержал духовную победу в борьбе со всеми сомнениями на пути к Богу, могло быть, таким образом, осмыслено mutatis mutandis как аналог духовного конфликта, через который проходит подлинный революционер XX века, преодолевая все сомнения на пути к членству в коммунистическом объединении (Vereiningung). Эсхатология Мюнцера стала интерпретироваться как аналог секулярной философии истории, а его профетическое сознание своей миссии при всех патологических моментах могло соответствовать харизме лидера политического движения.

Некоторые немецкие и английские историки религиозных идей отвергали эту коммунистическую интерпретацию, но были столь же пристрастны, как и марксисты, в придании Мюнцеру некой тенденции. Отрицая его роль как предшественника Маркса, они оценивали его с чисто теологических позиций. Они не могли отыскать в аутентичных текстах Мюнцера какие бы то ни было материальные посулы ремесленникам и крестьянам. Духовная свобода как преданность Богу для этих теологов — скорее архаичная мистическая идея, чем образ будущего царства коммунизма на земле.

Самые современные истории радикальной Реформации пытаются соединить Мюнцера-теолога и Мюнцера-социального революционера в единое целое. Но от этого противоречию между двумя Мюнцерами придается еще более высокий уровень. Поскольку теологические концепции имеют социальные корни, а социальные доктрины могут вырастать на теологической почве, проблема формулируется теперь как выбор главной чаши весов — духовной или материальной. В результате вокруг Мюнцера и радикальной Реформации возникла целая научная индустрия. Muntzerbild еще не завершен. Образ грубого могучего предводителя, стоящего в гуще мятежной Реформации, не разрушен.

После разгрома радикальных сил немецкой Реформации легенда о Мюнцере стала затихать. В течение ста двадцати лет между Крестьянской войной в Германии и Гражданской войной в Англии в разных частях Европы вспыхивали крестьянские восстания. Одни — в форме деревенских мятежей, вызванных голодом, другие — устремленные к возвращению старинных свобод, как в Каталонии; известны и попытки захватить власть в отдельной области, каковым было, например, восстание Кампанеллы в Калабрии. Но ни одно из них, кроме калабрийского, не вдохновлялось образом радикально и всецело переустроенного мира. Политико-религиозный климат конца XVI в. в Западной Европе, в условиях Контрреформации, не способствовал расцвету новых всемирных утопий. Сочинения итальянских философов XVI в. не принадлежат к оригинальным проявлениям утопического мышления. Воинствующая католическая церковь и династические государства Франции и Англии консолидировали свои силы. Протестантские теологи в лютеранских, кальвинистских и англиканских ареалах были озабочены решением внутренних проблем, разработкой новых религиозных догм.

Утопические фантазии этого периода скудны по сравнению с их расцветом в 1450—1550 гг. и с их возрождением в новых формах около 1600 г. Преобладают ностальгические пасторали, подражания утопии Мора, расцветают стилизованные фантазии локального характера. Но чудесное пробуждение дремлющего утопического воображения Запада наступило в первое десятилетие XVII в.- в работах Бэкона, Кампанеллы и Андрее. Эскориал, начавшийся в 1563 г., возможно, и есть символ антиутопического века; его мистические выразители — Тереса де Хесус и Джон Кросс, а Общество Иисуса, основанное в 1540 г.,- его идеальная социальная организация.

© 1979 by Frank E. Manuel and Fritzie P. Manuel
Перевод Виктории Чаликовой.

Примечания

[a] Художник заимствовал образ Мюнцера из нидерландской хроники о еретиках 1608 г., которая воспроизводила портрет не Мюнцера, а Яна Матиса — одного из вождей анабаптистов. Относительно достоверным изображением Мюнцера считается портрет 1608 г. Христиана ван Зихена. См.: Веnzing M. Thomas Müntzer. Leipzig, 1983, S. 8–15. — Прим. ред.

[b] В 1974 г. Юрген Бюкинг выдвинул гипотезу, согласно которой «верхнерейнский революционер» — это королевский канцлер Конрад Штюрцель. — Прим. перев.

[c] Лаврентий из Бржезовы. Гуситская хроника. М., 1962. Поскольку в ней тексты переведены с латинского, мы даем перевод с английского, сокращенный автором. — Прим. перев.

[d] Таково предположение авторов; как указал исследователь Реформации В. М. Володарский, из протокола неясно, были ли у Мюнцера тексты, или он о них слышал, — Прим. перев.

[e] Один из основателей патриотической агиографии, — Прим. перев.

[f] Слово Schwärmer (нем.) — «фанатик, витающий в облаках», — употреблено Лютером в качестве издевки над цвиккаускими пророками; в XVIII—XIX вв. в Германии так называли некоторых утопистов. — Прим. перев.

[g] Вальдензианцы или вальденсы — еретические секты конца XII в. Южной Франции, Северной Италии, Германии, Чехии, Испании, Швейцарии. Не признавали догмата Христа, не почитали Крест, иконы, церковь, католическое духовенство, папу. — Прим. перев.

[h] Счастливом граде (лат.). — Прим. перев.

[i] «Библия, Библия, Библия…», — так Мюнцер передразнивает проповеди Лютера. — Прим. ред.

[j] Pinke-panke (англ.) — звукоподражание удару молота по наковальне. — Прим. перев.

[k] В «Книге пророка Даниила» речь идет о четырех царствах: вавилонском (золото), мидян и персов (серебро), греков (медь) и римлян — царстве меча и насилия, то есть железа. — Прим. перев.

[l] У Лютера на латинском мы читаем: «Mulhusis, Rex et Emperator est, non solum Doctor». — Прим. перев.

[m] Мюнцера обвинили в том, что еще в 1513 г., он организовал «союз» против епископа Эрнста II. — Прим. ред.

[n] Гуманист, ставший яростным католиком-антилютеровцем. — Прим. перев.

[1] Müntzer Thomas. Protestation odder empietung Tome Müntzers vö Stolberg am Hartzs seelwarters zu Alstedt seine leere betreffende und tzum anfang von dem rechten Christen glawben und der tawffe (1524). — In: Müntzer Thomas. Schriften und Briefe. Ed. Günther Franz. Gütersloh, G. Mohn, 1968, S. 234.

[2] Bücking Jûrgen. Der Oberrheinische Revolutionär heisst Conrad Stürtzel. — »Archiv für Kulturgeschichte», 56, 1974, S. 177–197; Franke A. and Zchäbitz G. Das Buch der 100 Kapitel und 20 Statuten des sog. OR, Berlin, 1967.

[3] Heresy in the Later Middle Ages. Adapted from trans. by Gordon Leff. Manchester, Manchester University Press, 1967, I, p. 373.

[4] Büttner Theodora and Werner Ernst. Circumcellionen und Adamiten. Berlin, 1959, S. 81–82; цит. по: Kaminsky Howard. A History of the Hussite Revolution. Berkeley, University of California Press, 1967, p. 405.

[5] Elliger Walter. Thomas Müntzer: Leben und Werk. Göttingen, 1975, S. 17.

[6] Luther Martin. Eine schreckliche Geschichte und ein Gericht Gottes über Thomas Münzer, darin Gott öffentlich desselben Geists Lügen straft und verdammt. — Luther Martin. Schriften, XVIII. — In: Werke: Kritische Gesammtausgabe. Weimar. H. Böhlau, 1883–1957, S. 367.

[7] Franz J. (ed.). Schriften und Briefe. Gütersloh, 1968, S. 394. Müntzer to Count Ernst von Mansfeld. Alltedt, Sept. 22, 1523.

[8] Luther Martin. Brief und die Fürsten zu Sachsen von dera aufrührenschen Geist. — Luther Martin. Schriften, XV, S. 213–215.

[9] Mülhaupt Erwin. Luther über Müntzer. Witten, 1973, S. 109–110.

[10] Franz. Op. cit., S. 471. Müntzer to the people of Erfurt. Franken-hausen, May 13, 1525. Luther’s Bible translation for Daniel 7:27: «Aber das Reich Gewalt und Macht unter dem ganzen Himmel wird dem heiligen Volk des Hochsten gegeben warden».

[11] Müntzer Th. Auslegung des andern unterschyds Danielis dess propheten geredigt auffm schloss zu Alstet vor den tetigen thewren Herzcogen und vorsteheren zu Sachssen surch Thoma Müntzer diener des wordt gottes. 1524. — In: Franz. Op. cit., S. 251.

[12] Franz. Op. cit., S. 256.

[13] Müntzer Thomas. Hoch verursachte Schutzred und antwwort wider das Gaistlosse Sanft lebende fleysch zu Wittenberg. 1524. — In: Franz. Op. cit, S. 329.

[14] Franz. Op. cit., S. 434. Müntzer to the people of Allstedt. Mühlhausen, Aug. 15, 1524.

[15] Franz. Op. cit., S. 454–455. Müntzer to the people of Allstedt. Mühlausen, about April 26 or 27, 1525.

[16] Franz. Op. cit., S. 256.

[17] Ibid., S. 281.

[18] Ibid., S. 21–22.

[19] Ibid., S. 403. Müntzer to Christoph Meinhard. Auslegung des 18 Psalms. Allstedt, May 30, 1524.

[20] Luther Martin. Briefwechsel, III. — In: Luther Martin. Werke, 1933, S. 472. Luther to Nikolaus von Amsdorf. Wittenberg, April 11, 1525.

[21] Luther Martin. Tischreden, 1. — In: Luther Martin. Werke, S. 598.

[22] «Bekenntnis Thomas Müntzers». May 16, 1525. — In: Franz. Op. cit, S. 548.

[23] Luther Martin. Briefwechsel, III, 515. Luther to Johann Rühel, May 30, 1520.

[24] Franz. Op. cit., S. 473–474.

[25] Ibid., S. 543, 548.

[26] Melanchton Philipp. Opera quae supersunt omnia (Corpus reformatorum). Ed. С. G. Bretschneider, vol. 1. Halle, 1834, col. 744.

[27] Strobel Georg Theodor. Leben, Schriften und Lehren Thomae Muentzers des Urhebers des Bauernaufruhrs in Thueringen. Nuremberg, 1795.

[28] Elliger. W. Thomas Müntzer: Leben und Werk. Göttingen, 1975.

[29] Melanchton Ph. Die Histori Thome Muntzers des anfengers der Döringischen uffrur (Hagenau, 1525), цит. по: Otto H. Brandt (ed.). Thomas Müntzer, sein Leben und seine Schriften. Jena, Diederichs, 1933, S. 42.

[30] ZimmermannWilhelm. Allgemeine geschichte des grossen Bauemkrieges, 3 Parts. Stuttgart, 1841–1843, III, S. 606 ff, S. 766 ff.

[31] См.: Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии. — В: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 7.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus