Статьи и эссе | Тоталитаризм | Не нам одним каяться

Не нам одним каяться

Москва, Родина, 1989 г., № 2

Авторы, пишущие о Сталине, в основном не выходят за рамки темы «Сталин и отечественная история». Хочу обратить внимание на другую тему, пока что оставленную в тени: Сталин как явление мировой политической культуры. Имеется в виду только одна характеристика этой культуры, условно называемая макиавеллизмом.

Сформулированное некогда Аристотелем представление о политике как об особой форме этики шесть веков назад сменилось представлением о внеэтичности политики, более того — о противоположности политики и морали. Изменились не обычаи, а именно научные тезисы. Практическая аморальность политиков, став предметом анализа одного из блестящих интеллектуалов итальянского Возрождения, была возведена в логически обоснованную норму поведения.

Значение этого духовного переворота прекрасно сформулировал французский философ Жак Маритен в статье «Конец макиавеллизма» в сентябре 1941 года (дата, разумеется, не случайна): «Не Макиавелли научил королей и завоевателей вероломству, лжи, жестокости и преступлениям. Ради власти они всегда были готовы на все. Макиавелли исторически ответствен только за легализацию политической аморальности. Именно он разъяснил, что хорошая политика, политика, отвечающая своей природе и целям, не может быть моральной».

Я никак не посягаю на интерпретацию личности и творчества Макиавелли исследователями Ренессанса. Но не могу не согласиться с мнением лорда Актона, что «самый лучший интерпретатор Макиавелли — вся последующая история».

Макиавеллизм в европейской истории сложился в двух формах: умеренной и абсолютной. Умеренный, допуская применение дурных средств для достижения цели, мыслил эту цель как общее благо и, не избегая зла, стремился контролировать его масштабы. Представителями умеренного макиавеллизма Маритен считает кардинала Ришелье и отчасти канцлера Бисмарка. Абсолютный макиавеллизм выразил себя в отмене каких бы то ни было запретов на зло. Понятно, что в статье 1941 года абсолютным макиавеллистом Маритен называет Гитлера, цитируя известный его отзыв о «Государе» Макиавелли: «Эта несравненная книга очистила мой мозг, освободила меня от массы ложных идей и предрассудков. Только после нее я понял, что такое политика».

Оценить степень влияния на Сталина идей Макиавелли нам, видимо, мешает нежелание понять, что в лице «отца народов» мы имели не просто деспота, но деспота-интеллектуала. Кстати, так оценивали его такие крупнейшие исследователи тоталитарной идеологии, как Ноам Хомски, Алвин Голднер, Джордж Оруэлл. У нас существует смешение понятий «интеллигентность» и «интеллектуализм». Сталин не был интеллигентом, но при всех своих преступных склонностях, при всей своей безыдейности (отличавшей его, например, от Бухарина) он был интеллектуалом. Интеллектуал не означает благородный, порядочный, ни даже талантливый или умный. Интеллектуал — это человек, воспринимающий мир как нечто доступное его анализу, синтезу и прогнозу, требующее его вмешательства и руководства. В отличие от большинства людей он живет ради прямой или косвенной власти над миром. Интеллектуализм вовсе не исключает добродетели и благородства, но не исключает в равной мере и низменных страстей. Но это особая тема. Да и разговор не о макиавеллизме Сталина, а о макиавеллизме того мира, который принял, легализовал и поддержал пусть и с большими оговорками, его политику.

Первый исследователь сталинского террора Роберт Конквест писал, что «без усвоения сути сталинизма нельзя понять до конца, как вообще устроен современный мир». По мнению Конквеста, разделяемому большинством серьезных политологов Запада, поддержка мирового общественного мнения — «это один из факторов, сделавших возможным проведение массовых репрессий в СССР. Суды в особенности были бы малоубедительны, если бы какие-нибудь иностранные и посему „независимые“ комментаторы не придавали им юридического значения».

После 1935 года, когда политика Сталина начала ориентироваться на союзничество, возможности морального давления на него стали очевидны. Но и до поворота в отношениях с Западом они существовали. Об этом свидетельствует, например, история с французским писателем-коммунистом Виктором Сержем, арестованным в СССР в 1932 году. На международном конгрессе писателей в Париже в 1935 году Магдалена Паз, Андре Жид и Сальвемини потребовали его освобождения. В конце года Серж был освобожден. «Этот случай, — замечает Конквест, — дает основание предположить, что если бы процесс Зиновьева был бы во всеуслышание и более или менее единодушно осужден на Западе, то Сталин, возможно, не действовал бы так беспощадно… Те, кто „проглотил“ тогда советские процессы, стали до некоторой степени соучастниками дальнейших репрессий».

Слово «проглотил» здесь не случайно. Именно так отвечал Сталин на высказанные ему опасения по поводу реакции Запада: «Ничего, проглотят!» Не «ну и пусть!», не провозглашение своей независимости от общественного мнения, а расчет, построенный на знании. Знании — чего? На этот вопрос у нас существуют самые разные, в том числе и фантастические ответы, вплоть до всемирного масонского заговора против России. Существует также убеждение, что сталинский террор поддержали только западные левые, социалисты. Между тем масса самых разнообразных фактов свидетельствует о том, что расчет Сталина был не на идеологию, не на агентуру (хотя и она свое дело сделала), а на глубокую, почти физиологическую реакцию общества, поддержанную научно обоснованной солидной платформой. Когда Джордж Оруэлл написал в 1944 году антисталинскую сатиру «Ферма животных», ее не приняли к изданию ни крайне просталинский Виктор Голланц, ни правый католик Т. Элиот. Сказано ведь у классика: «Кто что ни говори: хотя животные, а все-таки цари!» Из писем Оруэлла той поры видно, в какое отчаяние приводили его упорные попытки писателей и журналистов разных политических ориентаций оправдать сталинские процессы. Из этого отчаяния родилось убеждение, высказанное им в предсмертном интервью о романе «1984»: «Тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде».

Допущенные на судебные заседания иностранные журналисты не были ни заговорщиками, ни продажными людьми. Они были просто людьми культуры, отделившей политику от морали. Поэтому они не видели очевидного.

Каждому, кто читал стенограммы процессов, бросается в глаза белые нитки, которыми они шиты. Особо можно выделить три момента:

1) государство, на всех командных постах которого (включая армию и разведку) стояли агенты иностранных держав, просто не могло существовать 20 лет;

2) состав преступлений фантастичен и напоминает грошовый детектив (гвозди, подсыпанные в масло; шторы, опрысканные ядом и т. п.);

3) в качестве мест тайных встреч подсудимые называют физически нереальные объекты: сгоревшую много лет назад гостиницу, закрытый в это время года аэропорт…

Эти частные случаи западные газеты отметили, что не изменило общего настроя.

Да что там частные случаи! Общественное мнение располагало и системно упорядоченным материалом, разоблачающим фальсификацию. Представительная Комиссия во главе со знаменитым американским философом Дьюи, изучив тщательнейшим образом материалы одного из процессов 30-х годов, пришла к выводу о полной его несостоятельности. «Не виновны!» — назывался опубликованный этой Комиссией отчет. Но и он не повлиял на общественное мнение. (Кстати, ведущим адвокатом Комиссии был социалист Джон Финерти, до этого защищавший Сакко и Ванцетти). Беспощадный анализ процесса дал в своей брошюре социалист Адлер. Опубликованная в лейбористской прессе его статья произвела впечатление, но, увы, недостаточное. Открыто обличал сталинский суд лидер шотландских левых Э. Хьюз в своей газете «Форвардс». Конквест, человек далекий от левых взглядов, пишет: «В действительности некоторые группировки левых (не только троцкисты, непосредственно в этом заинтересованные) смотрели на вещи трезво. Но другие круги, несогласные с теорией коммунизма, приняли официальную сталинскую версию».

Несогласные с теорией приняли практику! Ибо в основе принятия лежала глубоко иррациональная установка, вполне, впрочем, соединимая с политическим расчетом. Когда Черчилль слушал рассказ о миллионах загубленных русских крестьян, когда после второй мировой войны он отдал на растерзание Сталину сотни тысяч советских военнопленных — что здесь было от политики, а что от обожания силы, от вековечного: «Победителей не судят»? И мог ли не склоняться перед силой человек, воспитанный в колледже, где, по его воспоминаниям, процветало то, что у нас называют «дедовщиной», — в формах не столь грубых и грязных, но достаточно жестоких?

Общественное мнение Запада не проснулось по-настоящему, и в 1948 году, когда вышла книга Д. Далина и Б. Николаевского о принудительном труде в лагерях, проиллюстрированная репродукциями документов. Фактически отметались и показания бывших узников ГУЛАГа. Неужто потребен могучий художественный дар, чтобы назвать черное черным? Нельзя без содрогания читать книги и статьи литераторов-туристов и общественных деятелей Запада, посещавших ГУЛАГ. «Это достижение, свидетельствующее о полном устранении эксплуатации человека человеком», — восхищался Пьер Дэ. Правда, надо отдать должное сталинской режиссуре: на создание «потемкинских деревень» не жалели сил и средств. Для иностранных посетителей в Болшеве держали специальную показательную исправительно-трудовую колонию, о которой с восторгом отзывались такие ученые люди, как Гарольд Ааски и супруги Уэбб. В некоторых обычных тюрьмах для той же цели заводили «показательные блоки» (зеки их называли «тюрьмами Интуриста»). Когда в 1944 году Магадан посетил вице-президент США Генри Уоллес, всех заключенных заперли в бараках, сторожевые вышки срыли, сотрудниц ГУЛАГа переодели свинарками…

Попустительствуя то Гитлеру, то Сталину, Запад просто придерживался принципов «реальной политики». Этот эвфемизм аморальной политики возник в XX веке, что и позволило гуманистам типа Ж. Маритена заговорить о «конце макиавеллизма» — по крайней мере о его теоретической дискредитации.

Новые горизонты естественных наук, новое представление о научности и логичности подорвали «железную логику» Макиавелли. Оставался соблазн приписать макиавеллизм одной нации или отраде. Но «победителей не судят» — лозунг не нации, не формации, не идеологии. Это лозунг всей цивилизации, признающей неизбежность войн, видящей в войне одно из высших проявлений жизни. «Есть упоение в бою», — это написал не агрессивный студент-инородец. Родовитый русский аристократ Андрей Болконский готов был отдать все: и старого отца, и беспомощную сестру, и жену на сносях — за военную удачу, «за минуту славы, торжества над людьми». В этом мире, прекрасном и зловещем, жили все мы. Жил в нем и Сталин. Он был сыном этого воюющего, хмельного от побед мира. Худшим из сыновей, позором, проклятьем, но — сын есть сын… Он родился в стране, сама география которой позволяла ему довести господство над людьми до геноцида. На огромных пространствах между Европой и Азией было легче править сатанинский бал…

Сталинизм — чудовищная реализация макиавеллианской аморальной политики. В цивилизации, исповедующей культ силы и эффективности, он неизбежно появляется в том или ином обличье. Сама целостность человеческой цивилизации обеспечивает сохранение недемократических элементов в части целого до тех пор, пока идея господства содержится в этом целом.

Не хочу, чтобы это рассуждение было воспринято как вызов беспощадному самоанализу и покаянию, которым мы сегодня заняты. Искать конкретные причины и последствия сталинизма именно у себя — святое дело. Но думать, что, поправив себя, мы поправим мир, — значит впасть в смирение паче гордости, в новый мессианизм.

Соображения эти представляются мне неотложно практическими. Без всестороннего сотрудничества в десталинизации мы не перестанем быть «группой риска» для тоталитарных эпидемий. Запад для нас не учитель и не ученик, а партнер, сознающий свою ответственность за все происшедшее в XX веке. Полвека назад он не помог антисталинскому сопротивлению (а оно было, и я надеюсь, что еще будет написана его история). Вопрос не снят с повестки дня и сегодня, когда антисталинское движение, начатое героями и мучениками эпохи застоя, приобрело статус государственной политики.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus