Статьи и эссе | Рецензии | О статье Д. Гюнтера и Г. Гюнтера «„Сиддхартха“ и „Механический апельсин“: два образа человека в современной литературе и кино»

О статье Д. Гюнтера и Г. Гюнтера
«„Сиддхартха“ и „Механический апельсин“: два образа человека в современной литературе и кино»

ИНИОН РАН, Социокультурные утопии XX века, серия «Общественные движения и проблемы общественного сознания», 1979 г., вып. 1
HUHTER D., HUNTER H. «Siddhartha» and «A clockwork orange»: two images of man in contemporary literature and cinema. — In: Utopia? Dystopia? / Ed. by Regton E., Richter E. Cambridge, 1975, p. 125–140.

Авторов настоящей статьи, специалистов по этике, интересует утопическая и дистопическая модель человека. Их этическая позиция: человек аутентичен, смысл его существования в реализации этой аутентичности; человек целен — в этой цельности растворены его полярные начала: добро и зло, духовное и телесное, эмпирическая личность и сущностное «я». На пути к этой конечной относительной сложной цельности человек неотвратимо проходит через соблазн непосредственной абсолютной цельности, соблазн существования только на положительном (утопия) или отрицательном (дистопия) полюсе собственной личности. Человеку, утверждают они, присуще стремление убежать от себя, каков он есть, к себе иллюзорному — лучшему или худшему, но возвращение к себе — на том или ином уровне, той или иной ценой — неизбежно.

Избранные для иллюстрации этой мысли романы Гессе[1] и Бёрджеса[2] не являются, строго говоря, ни утопией, ни дистопией. Они не подходят ни под один из типов, выделенных авторами в обзорной части статьи, где они пользуются термином «внешняя утопия» (outward-directed utopia) для обозначения проектов реализации социального идеала и термином «внутренняя утопия» (inward-directed utopia) для обозначения проектов самоусовершенствования. В качестве примеров «внешней утопии» (традиционной, классической для утопического мышления) названы «Республика» Платона[3], «Взгляд назад» Беллами[4], «Уолден второй» Скиннера[5].

«Внутренняя утопия» представлена в психологии Норманом Брауном[6], в социологии — работами Г. Маркузе[7], в религии — мистическими и оккультными движениями, в художественной литературе — романами Хаксли («Остров», «Врата восприятия»)[8], Кастаньеды («Воспитание Дон Жуана», «Своя реальность»)[9], Лиери («Политика экстаза», «Высокий священник»)[10]. В отличие от классической «аполлоновской» утопии, уповающей на разум, традицию, дисциплину, лояльность, «внутренняя» утопия вдохновлена Дионисием — богом спонтанности, интуиции, инстинкта, эмоций.

Каждый тип утопии имеет свое «Зазеркалье» — дистопию[11]: мир доведенных до абсурда или фальсифицированных утопических ценностей. Это мир Оруэлла, Замятина, Хаксли.

Что касается анализируемых в статье произведений, то роман Бёрджеса — безусловная сатира, но сатира не на утопию, а на дистопию. Это как бы антиантиутопия. Произведение Гессе лиро-эпического, мифологического типа. Оно не разоблачает утопию, а преодолевает ее.

По своему содержанию романы Гессе и Бёрджеса, так же как фильм Стенли Кубрика по роману Бёрджеса, скорее аналогичны современному социально-утопическому эксперименту. Они пытаются ответить на три неизбежно последовательных вопроса:

1. Какова аутентичная природа человека?

2. Какой проект человеческого существования соответствует этой природе?

3. Каковы пути реализации этого проекта?

Роман Г. Гессе дает, по мнению авторов, наиболее объемный «трехмерный» ответ. Он представляет собой, во-первых, духовную биографию: историю пробуждения, падения и спасения героя, пронизанную глубокой ностальгией по детству; во-вторых, религиозное осмысление человеческой судьбы вообще («Сиддхарта» означает «тот, кто достиг» и воплощает, по замыслу Гессе, скрытую ипостась Будды) и, в-третьих, обыкновенную историю человека, ищущего счастья-гармонии с собой и миром. Путь к себе изображен в «Сиддхарте» как «сошествие в ад». «Я познал (в себе) так много глупости, столько пороков, заблуждений, отвращения, разочарования и печали… Я познал грех», — говорит «спустившийся в себя» герой (с. 132–133). Логика этого пути приводит Сиддхарту к необходимости самоубийства, но она же останавливает его в последнее мгновение. Гессе подчеркивает невероятную трудность этой остановки: она доступна лишь «избранным», чье движение, как путь небесных светил, подчинено высшим законам. Обычный человек, решившийся на поиск себя, замысливший достичь совершенства и гармонии, подобен сорвавшемуся с ветки листу: для него остановка невозможна.

В символике романа Гессе авторы выделяют образ реки. Сиддхарта рожден рекой чистым и невинным. Он переплывает, реку, прощаясь с невинностью, и переплывает ее вновь, прощаясь с чувственной жизнью. Он стремится к реке в самоубийственном порыве; на склоне жизни, став перевозчиком, он достигает идеала «служения». Река — текучее единство, в ней растворяется борьба Сиддхарты с самим собой.

Второй, важнейший, с точки зрения авторов, символ романа — «прекрасная улыбка», которая озарила лик Сиддхарты в старости. Это — луч любви, а любовь собирает, по мысли Гессе, все кажущиеся противоречия и конфликты бытия в единое, которое не есть ни добро, ни зло, ни тело, ни дух, ни гармония, ни хаос.

«Я боролся за благо, — говорит Сиддхарта, — и пережил отвращение к себе и разочарование в себе и научился не сопротивляться им, любить и их тоже (подч.авт.), любить мир, как он есть, и не сравнивать его ни с каким воображаемым, желанным миром» (с. 135).

В этих словах авторы видят некое «откровение об утопии», аналогичное откровению Пикассо об искусстве: «Это ложь, позволяющая нам знать правду». Поиск «прекрасного острова» в нас самих, заключают авторы, так же обречен, как поиск этого острова в пространстве или во времени, в том или ином социальном измерении. Однако он не бесплоден, если ведет к познанию и приятию правды о себе.

Но страдания и смертельный риск, связанные с этим поиском, нередко толкают человека на путь полного отказа от нравственного самосознания. Так возникает проект «чистой от смыслов» функциональной деятельности.

В «Механическом апельсине» Бёрджеса, получившем благодаря фильму Кубрика мировую известность, реализацию этого проекта символизирует «мозговая операция», которой подвергается герой романа и фильма Алекс. Операция не превращает его в робота, в запрограммированное устройство. Алекс выбирает, принимает решения, контролирует ситуацию. Он симулирует болезнь, чтобы увильнуть от учения, выбирает сексуальных партнеров, намечает жертвы насилия, руководит бандой, манипулирует людьми в своих интересах, следовательно, осознает эти интересы. Но он не осознает ни себя, ни своей судьбы в целом, не соизмеряет себя ни с «другим» — здесь, рядом, ни с «иным» — трансцендентным. Иными словами, Алекс не осознает своей аутентичности. Но в том-то и состоит парадокс «механического апельсина», машинной органики, что аутентичность эта существует. В тексте романа (и за кадрами фильма) ритмически повторяются образы бетховенской «Оды к радости». Эта музыка невыносима Алексу, она повергает его в отчаяние, вызывает гневный протест. Бетховен ассоциируется с вытесненной из памяти мозговой операцией.

Как оставленное в кости хирургом железо ноет к непогоде, агонизирующая человечность героя отвечает необъяснимым, нечленораздельным эхом боли Бетховену. «Помимо своей воли, — пишут авторы статьи, — Алекс подтверждает ту религиозную истину, что, теряя себя, человек получает возможность найти себя, ибо, теряя себя, он вынужден искать другого» (с. 138).

Наблюдатели-психологи, работавшие в концентрационных лагерях или на местах стихийных бедствий, продолжают свою мысль авторы, обратили внимание на то, что духовной гибели — маразму, безумию, распаду личности — предшествует онемение, молчание, нарушение коммуникаций.

Крик Алекса — крик погибающего, но не погибшего, хотя роман Бёрджеса и фильм Кубрика оставляют мало места для оптимизма. Авторы «Механического апельсина» видят наше ближайшее будущее как дистопию, но они склонны ограничить свой прогноз именно и только ближайшим будущим. (Подчеркнуто реф.). Уже не раз потоки непредвиденных человеческих страстей разрушали «дворцы» социальных мечтателей. Не следует ли предположить, что механический рай технократов-функционалистов разрушит столь же непредсказуемая органическая человечность?

Гессе и Бёрджес, резюмируют Гюнтеры, описывают, по существу, один феномен, и вывод их одинаков: ничто, даже дар бессмертия, не поможет человеку перестать быть самим собой, изменить — в утопическом или дистопическом направлении — свою сущность, которая проступает на будничном человеческом лице улыбкой Сиддхарты или гримасой Алекса.

Для явления этой аутентичной сущности, пишут авторы, не требуется никакой особой благодати. Ведь Гессе, Бёрджес, Кубрик, подобно Бернаносу и Брессону (роман и фильм «Записки сельского священника»)[12], исходят из того, что человек не ищет благодати, а живет в ней. Но осознание этого факта — сложная и мучительная проблема, решая которую каждый из нас с равной для себя пользой может обратиться и к утопии и к дистопии.

Примечания

[1] Hesse H. Siddhartha. — N. Y., 1951.

[2] Burgess A. A clockwork orange. — N. Y., 1971.

[3] Plato. The Republic (mong editions).

[4] Bellamy E. Looking backward. — N. Y., 1960.

[5] Skinner B. Walden two. — N. Y., 1960.

[6] Brown N. The challenge of man’s future. — N. Y., 1954.

[7] Marcuse H. An essay of liberation. — Boston, 1969.

[8] Huxley A. Island. N. Y., 1962; Huxley A. The doors of perception. — L., 1954.

[9] Castaneda C. A separatic reality. — N. Y., 1971; Castaneda C. The teaching of Son Suan: a Yagui way of knowledge. — Los Angeles, 1968.

[10] Leary T. High priest. — N. Y., 1968; Leavy T. The politics of ecxtasy. — N. Y., 1968.

[11] Соответствует более распространенному определению «антиутопия». — Прим. реф.

[12] Bernanos G. Journal d’un curé de campagne. — P., 1961.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus