Статьи и эссе | Рецензии | О книге Б. Крика «В защиту политики»

О книге Б. Крика
«В защиту политики»

Москва, ИНИОН РАН, Общественные движения и проблемы общественного сознания, 1986 г.
CRICK В. In defence of politics. — L: Penguin books, 1976. — 199 p. [1]

Бернард Крик (род. 1929), один из ведущих политологов Лондонской школы экономики, с 1971 г. — профессор политики, автор ряда книг о политической теории и практике; соиздатель журнала «Политикал куотерли» (political quarterly, N. Y.), президент Политической ассоциации США. Настоящая книга — бестселлер и одно из самых цитируемых изданий последних десятилетий. Оглавление книги четко отвечает на вопрос, от чего автор защищает политику: от идеологии (гл. 2); от демократии (гл. З); от национализма (гл. 4); от технологии (гл. 5); и даже от ее друзей (гл. 6), среди которых: неполитические консерваторы, аполитичные либералы, антиполитические социалисты. Защита начинается определением «Природы политического закона» (гл. 1) и завершается «Похвалой политике» (гл. 7). Книге предпослано два предисловия: к настоящему и к первому изданию; иронический аппендикс переводит принципиально обыденное содержание книги на язык академической профессуры («некомпетентные правительства уповают на секретность, некомпетентные ученые — на псевдотехнический словарь», — замечает автор по поводу «аппендикса» во втором предисловии (с. 11). Стереотипу «грязной политики» и академической брезгливости к политике Крик противопоставляет образ «политики жизни». Эпиграф из Б. Пастернака: «Человек рожден, чтобы жить, а не готовиться к жизни» — должен утвердить в восприятии читателя образ самой книги как «глотка свежего воздуха» в духоте псевдонаучной абракадабры, усложняющей простые вещи. Политика, по Крику, во-первых, очень простая вещь: суть и проблемы ее можно изложить очень легко и коротко (в книге около 200 с. малого формата). Но простота и ясность — не частые явления, поэтому в мире «совсем не так много политики, как это принято считать сейчас, когда все правительства считаются демократическими, а все демократии — политическими» (с. 11). Во-вторых, политика специфична и в ее специфике до определенной степени растворены различия либерализма, консерватизма и социализма.

Первая глава, сталкивающая политику с идеологией, начинается с аристотелева толкования политики как общественной деятельности свободных людей в сложно структурированном агрегате многих и разных участников — полисе. В отличие от тирании и олигархии политический порядок дает каждому участнику общества ощущение своей законности, безопасности и гласности. Следовательно, политика существует не во всех государствах. «Зачем называть политикой то, что является борьбой за власть? В несвободных странах элементы политики существуют как исключение и парадокс» (с. 20). Политическим порядком соответственно называется такой, который, обеспечивая каждой группе ее долю власти в соответствии с ее значением и пользой, обеспечивает стабильность и порядок общества. Классическое либеральное представление об этом порядке находит выражение в следующих словах Б. Крика: «Сейчас часто говорят, что функциональность порядка обеспечивается какой-то первичной идеей „общего блага“, „консенсуса“, но это общее благо само есть процесс практического совмещения интересов разных групп. Политика — это действительность, активность, а не вещь… и подобно сексуальной активности она развивается не ради доказательства каких-то принципов, а ради продолжения жизни, что не мешает ей порождать свои законы, символы и ритуалы» (с. 24–25). Таким образом, политическая доктрина — это представление о том, как удовлетворить требования разных групп, исходя из ограниченных ресурсов.

Во второй главе специфика политики обнаруживается через ее сравнение с идеологией, причем в конечном счете у Крика получается, что идеология всегда тоталитарна. Суть тоталитарного (или идеологического) режима состоит в представлении об обществе как об однородной массе. Не случайно тоталитарные режимы — продукт демократической эпохи, с воодушевлением повторяет автор Ханну Арендт. Идеологию отличает стремление руководить людьми во всем, что составляет их сознание и существование, и объяснять им действительность и ее движение исключительно в оптимистически-прогрессистском духе. Поэтому идеологический лидер — не человек-политик, а мастер-артист, творящий и всезнающий бог.

Первое, что отличает политическое мышление от идеологического, — представление об источнике и характере знания. Знание в идеологическом мышлении онтологизировано: оно непременно представляет собой систему, непротиворечивую теорию, социальную науку. С точки зрения Крика, всякая социальная дисциплина, приписывающая себе статус объективной науки, — явление однопорядковое с идеологией: «Философские посылки тоталитарной идеологии основаны на социологии знания. Обе — социология и идеология — недооценивают сложность развитых индустриальных обществ, сосуществование, смешение и пересечение разных идеологий в одном государстве, межкультурное влияние… Тоталитарная идеология представляет резкий контраст политике, и даже академическая теория идеологии — это ошибочная и опасная попытка свести все политическое к социологической теории» (с. 47). В этой перспективе не только Руссо, «заменивший разум волей» и провозгласивший «общность воли», не желая того, закладывал фундамент тоталитаризма, но и Вебер, и Маннгейм, обосновывая научность идеологических концепций, достроили это здание.

Второе, что отличает политическую деятельность от идеологической практики, — стремление подлинной политики сохранить и защитить человеческую жизнь. Брехтовская матушка Кураж говорит свое: «Храбрые солдаты нужны плохим генералам» — от имени политики, а не идеологии, требующей человеческих жертв во имя своих идей. Для верующего человека самопожертвование — не рабство, но акт освобождения, в то время как для человека политики — это как раз жертва, горькая неизбежность. Но больше, чем смерть, обнажает суть тоталитарной идеологии духовная гибель личности, которая, как показывает опыт концлагерей, должна предшествовать физической смерти. «Политика может быть грубой, непоследовательной, некрасивой, неправильной, но она всегда оставляет человеку выбор и ощущение самого себя. Политика может требовать от человека определенного поведения, но не мышления, не чувствования. Политика никогда не полагает себя целью, в то время как идеология считает себя целью политики» (с. 50).

Третья глава — о соотношении политики и демократии — начинается с парадоксального для либерального слуха утверждения, что «коммунисты не просто говорят о демократии, они и есть демократы. Демократы в самом прямом смысле этого слова» (с. 56). Демократическая доктрина «суверенности народа», пишет Крик, абсурдна в силу неопределенности термина «народ», приложимого к кому и чему угодно, и самый реальный смысл ее тот, который так рано ухвачен Токвилем: «тирания большинства» (с. 63). Понятие демократии всегда исторически противостояло понятию индивидуальности: народ в тавернах XIII в. прославлял Джона Уилкса как «настоящего демократа», потому что у него нет «личных интересов» (с. 64).

Демократия, пишет далее Крик, всегда рифмуется со свободой. Но Бёрк, напоминая, что свобода в политике может означать только конкретные и формальные свободы, сформулировал идею ущербности демократической свободы. Свободы предшествовали демократии. «Англичанин 1770-х годов не мог быть арестован без судебного решения, имел право устно и письменно критиковать правительство, участвовать в парламентских дебатах, свободно ездить всюду без паспорта и визы. Он, правда, чаще, чем сегодня, бывал голоден. Но не быть голодным — не значит быть свободным» (с. 66). До 1914 г. англичане не считали свою страну демократией. Но мировая война потребовала жертв — Ллойд Джордж, Черчилль и Вудро Вильсон объясняли, что во имя демократии. Америка назвала себя демократией, когда внутри нее поднялось сопротивление некоторым следствиям капитализма, а не тогда, когда «отцы-основатели» провозгласили свободу и независимость.

Либеральная политика была просто названа демократической, и это чувствуют все те, кто обвиняет Америку в недемократизме, справедливо указывая на факторы, сдерживающие ее демократию: конституцию, разделение властей, права Верховного суда. Именно эти сдерживающие силы, по Крику, обеспечивают американские свободы, и поэтому они оказались на линии огня справа и слева. Популистский миф «великой демократии» с равной силой воодушевляет правые и левые движения в США. Половина конституций штатов, с досадой отмечает автор, узаконивает народные инициативы, референдумы и отзывы депутатов. Но политика, пишет Крик, не делается через плебисциты и не может быть популярной: политики должны управлять, а не отражать общее мнение.

С точки зрения либерального политика, демократия — лишь один элемент свободного правления, необходимый, но недостаточный. Полис Аристотеля, объединявший аристократический принцип с демократическим, — вот модель умеренной демократии. «Если нет демократического элемента, государство становится олигархией или деспотией, но если демократия абсолютно превалирует, результатом становится анархия, дающая шанс демагогу стать деспотом» (с. 71). Главную демократическую угрозу эффективности управления несут, по Крику, не демократические институты, а демократическое образование, требующее равного обучения неравных детей.

Однако, как выясняется в четвертой главе, более опасный, чем демократия, враг политики сегодня — национализм. Крик утверждает, что национализм — изобретение XIX в. (с. 75), элемент радикальной идеологии и идей самоуправления, порожденных Французской революцией. Английские и американские радикалы 1760—1770 гг. называли себя не националистами, а патриотами и были ими в римском республиканском смысле слова: они осознавали случайность своей принадлежности данной стране и гордились прежде всего теми ее институтами, которые соответствовали их идеалам свободы и просвещения. Французские революционеры вначале тоже ощущали себя римскими республиканцами, однако позднее они стали приписывать национальному характеру своей революции мистический смысл и пробудили в народе эмоции и силы, неведомые античным республикам. Национализм внес в европейское сознание идею органической связи между языком, культурой и территорией. Если не хватало одного элемента в триаде, он искусственно конструировался, как территория Германии или язык Ирландии. Нация, с точки зрения Крика, — иллюзия, но иллюзия действенная: не имея никакого объективного критерия своей подлинности, она сильна своей связью с глубокой человеческой потребностью. Поэтому отменить национализм нельзя: задача состоит в том, чтобы его политизировать. Не случайно попытки Священного Союза в XIX в. восстановить интернациональный характер европейской государственности и культуры и проводить политику на этой основе в конце концов потерпели крах: свобода уже связывалась в сознании людей не с содержанием конституции как таковой, а с наличием своего, собственного, национального государства. «Мы ищем свободы, — писал Мазини, — не ради ее самой, а ради более высокой цели. Мы хотим с ее помощью основать нацию, создать народ» (цит. по: с. 79).

Свою враждебность политике национализм проявляет в четырех своих ипостасях. Опаснее всего, с точки зрения Крика, «демократический национализм», миф о суверенности народа — идеология всегда безжалостная к интересам меньшинств. Призыв объединиться, игнорируя политические и прочие расхождения, — типичная его риторика.

Другой тип риторики и другой тип национального самосознания, разоблачаемый Криком, — «идея иноземных эксплуататоров». Законное стремление молодых неевропейских государств к политически представительному правлению, пройдя через воспринятую от Европы идеологию национализма, превращается в национализм, за которым иногда не стоит ни общая история, ни язык, но лишь негативная солидарность угнетенных. «В таких случаях солидарность становится самоцелью и борьба продолжается и после изгнания иноземных угнетателей, потому что никто, кроме врагов, не может объединить людей, чуждых друг другу и назвавших себя нацией. Обеспечить стабильность существования этих людей может только политический механизм, но сознание, что нация подменяет такой механизм препятствует его развитию» (с. 82–83). Идеология расизма — третьей ипостаси и национализма — не связана, по мысли Крика, с ним логически. В отличие от культурно-исторического содержания национального мифа, «нацистский миф» развивается на псевдонаучной основе. Подлинные националисты должны верить в равенство наций, но национализм иногда мобилизует расистский миф в тактических целях, оправдывая уникальную роль данной нации в истории, ее превосходство.

Последним в этом ряду автор представляет «национализм старых государств», достигших целостности и единства до и без национализма. Так, американизм возник вне зависимости от общего языка, религии или обычаев. Национальная идентификация в этой стране происходила на основе принципов Декларации независимости и Конституции, в основе ее лежала политика. Национальное сознание поднялось вместе с проблемой рабства, но не как сознание государства, а как сознание Союза, имеющего право применить силу против мятежников. Такой национализм, по Крику, не вреден, ибо он отказывается от политики только в периоды военной опасности. Но возбуждаемое войной чувство ненависти к чужим может перерасти в хроническую ксенофобию, и само мирное соглашение становится актом мести и наказания. Таким был, по мнению Крика, Версальский договор, вызвавший нестабильность в Германии[2]. Крик убежден, что даже в самой скромной и просвещенной форме национализм несет в себе потенциальную опасность, поэтому он вполне разделяет скептицизм лорда Актона по поводу тезиса Милля о необходимой связи между национальными границами и свободными институтами. «Если свобода — цель гражданского общества, — писал Актон,-то надо признать, что государство, которое не способно предоставить права и удовлетворить потребности всех наций, несвободно» (цит. по: с. 90).

В следующих главах — защита политики от технологии. Опасность технологии в ее пафосе определенности, а «для политика опасна идея определенности любой ценой» (с. 92). В этом смысле глава с равным успехом может быть названа, признает автор, — «Защита от науки» или «от управления», словом, от системы мышления, на которую возлагаются надежды освобождения человечества от неопределенности и от стыда политических компромиссов.

Технология, т. е. деятельность по приложению научных принципов к производству, превращается в этих надеждах в социальную доктрину. В этом смысле автор видит свою задачу в защите науки от манипуляторства и шарлатанства ее именем. Технологу видится в государстве фабрика, производящая блага, — это в самом мягком варианте технологического подхода, который, на вкус «настоящего» технолога, отдает либеральной политикой и «государством всеобщего благосостояния». В полной редакции технологическая социальная доктрина означает, что все общество — одна большая фабрика, а государство — менеджер. Каждая цивилизация создавала свой образ идеального гражданина: в греческом полисе — это был герой и оратор, в раннем христианстве — убогий страдалец, в средневековом христианском мире — воин и священник. Сегодняшние цивилизации колеблются между джентльменом и бизнесменом (Англия) или между обыкновенным человеком и бизнесменом (США). Для технолога идеальный гражданин — инженер. «Инженер устроит жизнь наилучшим образом, если ему не будут мешать политиканы, бизнесмены, бюрократы, генералы или священники. Инженером хочет быть каждый мальчик. Каждый отец стыдится, что он не инженер. Общество обучает прежде всего и лучше всего инженеров. Инженеру не нужна политика, ибо он не устанавливает и охраняет, а изобретает и конструирует» (с. 95). Этот иронический панегирик инженеру переходит в критику утопии Сен-Симона о решениях, которые принимаются на основе демонстрации научных данных. В основе ее, как представляется Крику, лежит страх перед конфликтом, страх, несовместимый с подлинным желанием свободы[3]. Анализируя социальную науку (технологию), Б. Крик обнаруживает в ней три установки: на научный закон, на научный метод и на верификацию. Последнее (пафос факта) кажется ему особенно распространенным и опасным предрассудком. Квазинаучную претензию на понимание и изменение мира Крик полагает основой идеологии: «Идеолог — это ученый-сциентист, ставший инженером-администратором. Он гордится тем, что его теория строится не на этических предпосылках, а на научных „факторах“» (с. 98). «Идеология науки», по Крику, повинна в болезни глобализма, которой страдает западная молодежь. Еще не имея никакой идеологии, она уже презирает малую политику и ставит все проблемы — войны, голода, развития — на самом абстрактном уровне. Это рассуждение может показаться не к месту в данном контексте, но для Крика идеологизм и сциентизм — это одно и то же. Сциентизм может существовать и в свободных обществах в виде респектабельной академической науки. Политика, по мнению ее представителей, — это род болезни, попытка рационализировать органические расстройства, доступные научному изучению… Политику они признают только превентивную, от имени будущего, с точки зрения некоего идеального состояния, существующего объективно и воспринимаемого объективным, внеценностным взглядом социоиспытателя. Опасность этого подхода связывается автором с процессом сверхматериализации жизни, оценки ее исключительно с точки зрения потребительского сознания. Только сознательная установка на свободу спасает жизнь от порабощения материей, а свобода слишком феноменальна, индивидуальна, динамична и прихотлива, чтобы развиваться по технологическим рецептам. Каждый сам выбирает и определяет свою свободу и в каждой ситуации следует искать свою меру соотношения и ограничения разных свобод, чему и служит динамичная, неаприорная методика решений — политика. Технология, продолжает свою мысль Крик, враждебна не только политике, но и науке. Элита инженеров и менеджеров с их чудесами «покорения природы» снижает в глазах общества значение научной деятельности — медленной, недемонстративной, зачастую не имеющей явных эффектов.

Своеобразной формой технологизма автор считает идеологию управления.

Чуждая сциентизму, она отрицает политику как теорию, а себя утверждает как опыт — чистый опыт управления, безразличный к политическим формам государства и пользующийся единственным критерием — эффективности. Среди идеологов управления есть даже ярые антисциентисты, люди якобы чутья, вдохновения, интуиции, но они технологичны в своем убеждении, что только им дано знание человеческих потребностей и только они призваны их удовлетворять. Они отождествляют проблему применения ресурсов с проблемой их распределения, решаемой только в процессе экономической политики.

В шестой главе перед судом автора — искренние, но непоследовательные «друзья политики», те, кто в периоды кризисов ищет их причины не в специфических решениях, а в политике как таковой. Из этой позиции развиваются три неполитические установки, отождествляемые автором с тремя ведущими идеологиями в их неполитическом, собственно идеологическом измерении. При этом степень их враждебности политике разная и передается нарастающей экспрессией приставок: -вне, -а-, -анти. Ввиду тонкости предмета, автор полностью переходит в личностное измерение: он описывает не идеологию, а тип деятеля.

Неполитический консерватор — человек лично лояльный и терпимый, ненавидящий фанатизм и насилие (часто военный или священник, обычно аристократ), полагающий, что некие «данности» — король или земля, например, — находятся вне процесса изменения, обсуждения и борьбы и что все, кто пытаются изменить их роль в обществе, руководствуются низменными и суетными страстями. Их страх перед конфликтами и напряжением борьбы за свободу задрапирован мистикой собственности: как высшая ценность собственность приобретает священный характер и обесценивает все остальное. Эти люди не отрицают, что их поведение — объективно тоже политика, но они настаивают на ее чистом, эмпирическом характере, на ее традиционности и естественности. Проблема, пишет Крик, состоит в том, что в каждой стране есть не одна политическая традиция: в Англии есть традиция консерватизма и есть традиция «долгой революции». Самые причудливые формы сегодняшнего «нетрадиционного» поведения молодежи уходят корнями в глубокие пласты жертвенной, отшельнической или шутовской традиции. Традиция конкретна. Традиция же «вообще», как единственная, объясняющая причина — аналогия идеологии. Сочетание традиций, подчеркивает Крик, под силу только политике. Ориентация на традицию как таковую обесценивает способность к приспособлению, уменьшает потенциал изменений, необходимый для выживания общества. «Консерватор, — заключает свой анализ Крик, — делает политику, как и всякий другой, отстаивая свои интересы, но его желание быть вне политики вызывает подозрение, что он не всегда действует в рамках политики… он предпочитает решать политические проблемы частным образом» (с. 123).

Аполитичный либерал. Он, в отличие от консерватора, ждет от политики очень многого: свободы, экономического благосостояния, просвещения, но при этом требует от нее абсолютной рациональности, последовательности и бескомпромиссности. Традиция американского либерализма превратила слово «политик» в негативный термин. Если либерал вступает в партию, то лишь для того, чтобы «исправить ее вывихи», временно и с оговорками, ибо он полагает себя бескорыстнее и чище других. Либерал страшится познать подлинную природу другого человека и соотнести с ней свое поведение, поэтому он так часто проявляет нерешительность. Слабость и юридический буквализм, обнаруженные Веймарской республикой перед лицом нацизма, — следствие типично либерального страха перед политическим решением.

Чистоплюйство либералов нередко мешает им понять потребности нереспектабельных элементов общества, понять истинные мотивы и оценить меру опасности коррупции. Либерал предпочитает «честную и искреннюю» автократию коррупции представительного строя, не желая видеть, что неподвижность автократии смертельно опасна для свободы, а коррупция при тоталитаризме — форма свободы.

Любовь либерала к свободе не распространяется на политику. Говоря об индивиде, его ценностях, интересах, мнениях, либерал никогда не видит их группового и политического характера. Следующий пассаж раскрывает представление Б. Крика о разнице между либеральной идеологией и либеральной политикой. «Строго говоря, для политики не существует ни самоинтереса, ни общего блага. На основе этих категорий невозможно строить свободное общество. Индивидуализм — не политическая доктрина.

Различные интересы, которые создают политику, принадлежат группам, и ее сфера не представляет собой ни морального, ни социального единства. Всего этого не принимают либералы… Конечно, все мы в какой-то мере либералы: мы любим свободу и пытаемся быть терпимыми, так же как почти все мы — консерваторы. Но либералы стали догматиками благодаря своему отвращению к политике» (с. 127).

Догмой современного либерализма Крик считает идею «естественного порядка», пришедшую на смену старой догме «естественных прав». Либеральное представление об экономике, независимой от политики, по представлениям Крика, открыло дорогу марксистской идее приоритета экономики над политикой. Либералу кажется, что политику можно запретить конституцией: предписать, например, отделение религии от политики. Но можно ли запретить людям делать политические проблемы из своих религиозных убеждений? Очевидно, можно — отняв у них свободу.

Тот факт, что сегодня в развитом обществе каждый человек входит сразу в несколько групп интересов, показывает абсурдность либерального представления об обществе как о сумме индивидов, а о государстве, как о враге каждого. Недоверие либералов к государству приводит их на практике к игнорированию общественного сектора экономики, к протесту против государственной помощи. Любя свободу, либерал часто делает все, чтобы не дать ей возможности реализоваться.

Антиполитический социалист. Главный упрек социалистов ограниченности политических институтов состоит в том, что голодному и забитому человеку не нужны ни права, ни свобода. Это суждение кажется автору справедливым, но он не видит противоречия между политикой и ориентацией на благосостояние. Лейбористское правительство 1946—1951 гг. сформировалось в политическом контексте и опиралось на сложившиеся политические институты и стили. Подлинная социал-демократия, как показывает опыт, например, Скандинавских стран, представляет собой расширение политики, а не уничтожение ее. С точки зрения Крика, опасна не столько социалистическая практика, сколько социалистическая риторика. Но при длительном действии она создает в обществе антиполитическое настроение. Духу социалистической идеологии больше импонирует образ бескорыстного борца за будущее, чем человека, заинтересованного в настоящем. Особенно сильно этот дух дышит в антиполитических манифестах, «новых левых». Воображая себя революционерами (какими они, по наблюдению автора, не являются), они бессмысленно повторяют афоризм Робеспьера о яйцах, которые надо непременно разбить, чтобы приготовить омлет. Политика кажется им слишком скучной и низменной сферой приложения таланта и вдохновения. В результате «антиполитика» оказывается дилетантской безответственной студенческой политикой, политикой дискуссий, проектов и демонстраций. Социализм они отождествляют с рабочим движением, в то время как лейбористская партия утверждает Б. Крик, никогда не была партией социализма, но партией самых разных течений мысли, политически объединенных вокруг интересов организованного труда. «И таковы все партии. Все они — коалиции, потому что тот, кто не может править двумя лошадьми сразу, не может заниматься политикой» (с. 138).

Критику трех идеологий автор заканчивает примечанием, что она относится только к некоторым тенденциям в них. «На практике все они не тоталитарны, принимают оппозицию и умеют работать в политике, ибо политика сильнее идеологии и подчиняет ее себе. Политические доктрины — плод времени и обстоятельств… и они не могут быть объединены в постоянную платформу» (с. 139).

Апология политике в седьмой главе начинается с утверждения, что это «деятельность свободного человека и поэтому — тест на свободу» (с. 140). Политика цивилизует людей, учит их видеть в государстве не корабль в море страстей, а город, не защищенный от штормов, но твердо стоящий на земле. Политика обладает достоинствами всех трех великих идеологий. Политика консервативна: она стремится к минимальным изменениям существующего порядка. Политика либеральна: она составлена из свобод и предполагает терпимость. Политика социалистична: она обеспечивает условия для социальных изменений, в результате которых каждая группа получает чувство равного соучастия в жизни и процветании общества.

Прогресс возникает как следствие диалога этих тенденций в политике, и он никогда не приведет к торжеству одной тенденции, потому что политика — не родовой замок, а многоязычный город. Словом, политика — не неизбежное зло, как принято думать, а реальное добро.

Но политика доступна не всем обществам. Ее общественная предпосылка — сложность структуры и технологии. В обществе с единственным и однородным ресурсом существования не может быть политики. Примитивная, убогая, зависимая от природы жизнь не дает ни капитала, ни свободного времени, ни широты, необходимых для развития политической культуры. Нет этих условий и в развитом государстве в период войны: военный интерес неизбежно подавляет остальные. Только разделение труда дает возможность каждому осознать и свою взаимосвязь с другими, и свою независимость.

Обучает политике, разъясняет Крик, сама действительность, если в ней есть множественность ресурсов и интересов, дающая представление об альтернативе и, следовательно, о плюрализме и терпимости. Поэтому проблемы «третьего мира» нельзя решить разовым порядком — внедрением технологии, равно как и внедрением самой идеи политики. Политика должна самобытно вырасти из его собственного опыта. Но этому процессу препятствует другой неотвратимый процесс современности — развитие централизованной профессиональной бюрократии. Нейтральная сама по себе, усиливающая любое государство, бюрократия может быть субъективно направлена против свободной политики.

Судьбы политики зависят не только от обстоятельств, но и от воли людей. Будущее политики в развитых странах будет определяться выбором, который сделает большинство их населения между политикой и технологией. Реальность политики как процесса — это реальность партий и фракций; реальность политики в структуре — это реальность институтов, конституций и законов. Крик категорически отвергает идею демократического, конституционного сверхзакона («режима») как гаранта политики. «В политике не может быть гарантий. Ни один закон не может устоять против такой силы, как новые потребности» (с. 147). Принципы политики — это только сумма ее конкретных сегодняшних закономерностей, как ее процедуры есть только местные и временные обычаи. Но без принципов и без процедуры нет политики.

Больше всего Крик прославляет политику за то, чего она не делает. Она не политизирует всей жизни человека. Любовь, счастье, судьба сами по себе не имеют отношения к политике. Но политика может помочь человеку сохранить свою жизнь и силы для поиска своей судьбы. Так же свободно от политики искусство, хотя художник может и часто хочет заниматься политикой. Политике нет нужды защищаться от анархии, безответственности, апатии, потому что нет необходимости, чтобы все занимались политикой. Поэтому политика, в отличие от идеологии, не запрещает и не снимает трагедии. Трагедия Сократа — конфликт личного и государственного — всегда потенциально присущ политике. Дело в том, разъясняет автор, что политика вовсе не отнимает веры в абсолютные идеалы и ценности. Кажущаяся такой либеральной попперова максима: «Абсолютные идеалы угрожают политической свободе» — сама есть проявление нетерпимости. Политика оценивает скептика и верующего не по словам, а по их делам, ибо «политическая мораль — это такой уровень нравственной жизни (если возможен другой), который придерживается логики причин и следствий. Политика не занимается абсолютными идеями, она не принимает и не отвергает их» (с. 146).

Автор иллюстрирует мораль политики речью Авраама Линкольна, определившей позицию Новой республиканской партии по вопросу о рабстве (15 октября 1858 г.).

«Республиканская партия считает рабство моральным, политическим и социальным злом и вместе с тем исходит из того, что оно существует, что избавиться от него трудно, что есть люди, которым оно нравится и что, наконец, существуют конституционные обязательства… И если кто-то из нас не считает рабство злом… пусть он нас покинет. И если кто-то считает рабство таким злом, что готов отменить его, игнорируя его реальность, трудности внезапной отмены и конституционные обязательства, пусть он тоже нас покинет» (с. 154–155). Линкольна, добавляет Крик, могут обвинить в неискренности, но искренность — не оправдание неверной политики.

Крик идет до конца в своей логике: он утверждает, что Линкольн был бы прав как политик, если бы он на какой-то трудной фазе борьбы за сохранение Союза даже пообещал сохранить рабство…

* * *

Перенося под занавес рассуждение в экзистенциальный план, Крик пишет, что у политики на самом деле два врага: равнодушие к человеческим страданиям и страсть к определенности. «Абсурдно, что люди, сживаясь с такими катастрофическими неопределенностями, как смерть, болезнь, несчастный случай, любовь, человеческие отношения, требуют определенности в правлении — определенности, которая есть смерть для политики и свободы» (с. 161). Автору поистине не хватает слов в похвалу политике: она обладает «живой серьезностью», «сложной простотой», «безыскусственной элегантностью» и «вечной немедленностью». Поэтому он предоставляет последнее слово Аристотелю. «Полис по своей природе есть агрегат. По мере того, как он становится единством, он превращается сначала в семью вместо полиса, потом в индивида вместо семьи… Поэтому мы не должны стремиться к этой цели. Ее достижение будет разрушением полиса» (цит. по: с. 160).

В. А. Чаликова

Примечания

[1] Специальное издание для «Пингвин букс» (Копирайт, 1962 г., переиздания: 1964, 1966, 1968, 1969, 1971, 1973, 1976).

[2] Это никак не оправдывает политику нацизма, вышедшую за рамки националистической морали, добавляет автор.

[3] Автор цитирует статью «Конфликт» в «Энциклопедии социальных наук»: «Манипуляция общественным мнением, претендующая на статус науки, может освободить общество от конфликта, но и от свободы тоже». — The encyclopedia of social sciences. — N. Y., 1931, vol. 4, p. 194–196.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus