Статьи и эссе | Публицистика | Вот такой он был

Вот такой он был

Москва, ЛГ — Досье, январь 1990 г.

Важнейшая частица мироздания — протон — до Сахарова считалась неделимой, то есть бессмертной. Так объяснил академик Сагдеев первопроходческую суть деяний Сахарова в физике микромира — одном из материков его научной Вселенной.

Мне, гуманитарию, формулы этого интеллектуального поединка с тайной протона не понять никогда. Но общий смысл духовного поединка Андрея Сахарова внятен каждому сердцу, жаждущему не успеха, а правды.

На фестивале гласности (в Москве, в Парке имени Горького) молодой бард пел талантливые, но абсолютно нецензурные частушки о перестройке, они кончались фарсово аранжированным припевом «Интернационала».

«Это есть наш последний и решительный бой», — под хохот молодежи вытанцовывал бард — и в эту секунду, нет, меньше, в этот протон секунды, гибкое, легкое тело метнулось с почетных кресел эстрады к микрофону; точная удачливая рука выхватила микрофон у обомлевшего барда, и легкий, сияющий улыбкой голос допел: «С Интернационалом воспрянет род людской!»; допел, взмывая над хором восторженно подхвативших строку молодых голосов.

Это были девочки и мальчики непонятного мне племени, раскрашенные в пурпур и сирень, привлеченные на фестиваль обещанием «Взгляда» показать рок-ансамбли. Объявили, что сначала им придется послушать какого-то Сахарова, имеющего желание что-то сказать им о какой-то тбилисской трагедии. Сначала кое-кто шумел, потом я услышала: «Кончайте, дед говорит по делу!». Русские ребята, еще не отслужившие и уже отслужившие, в эту минуту были с ним.

В области духовных исканий Сахаров, по сути, сделал то же, что в физике микромира, — он лишил бессмертия житейское и политическое правило, которое на всех языках земли звучит одинаково: «Сила всегда права. Победителей не судят». Он показал своей судьбой, что принятая во всем мире система моральных мер и весов ложна, что сила, даже сила интеллекта, этот неделимый якобы протон политики, может быть расщеплена. Он шел не за Макиавелли, а за Аристотелем. За Соловьевым и Федотовым. За Корчаком и Короленко. За Ганди и Мартином Лютером Кингом.

Божественный или дьявольский дар — воля человека к победе, к славе, к торжеству? Не знаю, но он был вложен и в Сахарова. Иначе он не создал бы водородную бомбу, не добивался бы избрания в Верховный Совет — а он добивался, причем именно на том участке, где поражение было просчитано всеми умными головами. Без этой воли он не прожил бы такую ослепительную и страдальческую жизнь, не любил бы женщину так безоглядно и не вступался за ее честь с таким старомодным мужеством.

В победе он умел чувствовать и слушать побежденного. В этом, и только в этом смысле он испытывал тревогу перед политической деятельностью. Он знал, что идти к цели можно только в связке, а как набрать связку, где все родны друг другу, и в воле к победе, и в великодушии к пораженному?

Его полет к микрофону в парке не удивил меня: я уже знала, что реакции этого медлительного, легко засыпающего на ходу человека молниеносны. Когда в апреле на черном от дубинок Старом Арбате, после переговоров с командующим внутренними войсками я сказала Андрею Дмитриевичу, что через 5 минут несанкционированный митинг будет разогнан, в мгновение ока микрофон оказался у него в руках, и все услышали спокойный голос: «А у нас не митинг, у нас похороны». У него пытались отнять микрофон, но женщина сказала офицеру с искренним изумлением: «Вы с ума сошли! Это — Сахаров»?

Когда я впервые услышала слова: «Это — Сахаров»? 1975 год. Калуга, позорный, дикий суд над прозрачным от голодовки Анатолием Марченко: молодой милиционер у дверей в склоненный к нему в мольбе седой человек со стаканом воды в руке, и чьи-то слова: «Смотри — это Сахаров». Он был тогда бледен, черт лица не видно за странной, отрешенной улыбкой, голос мерно повторяет: «Я вас прошу, умоляю, только дам ему стакан воды». Подавленный, глухой ответ солдата: «Не положено, я сам передам». — «Он у вас не возьмет». — «Не положено». — «Но я вас прошу». Это длилось долго, рука начинала дрожать. Я подумала тогда — когда-нибудь этот солдат вытянется в струнку, охраняя траурный кортеж национального героя: ведь он молод, он будет жить дольше. Кто знает, может быть, он давно погиб в Афганистане, в той войне, с которой началась великая мука и мировая слава Андрея Сахарова и Елены Боннэр.

Сахарова полюбили все, кому было дано полюбить, с первого взгляда на экран, когда он вышел из рядов на Съезде и заспорил с человеком, вернувшим его из ссылки и открывшим его стране. И то, что после десятилетий оголтелой пропаганды весомая часть народа полюбила человека, никому не подыгравшего, неумело прямолинейного, не признающего, вопреки мнению подавляющего большинства, смертную казнь, защищавшего ненавистных кооператоров, назвавшего сначала потери афганской стороны, а потом наши, — делает честь народу, узнавшему своего праведника с первого взгляда. Но идеи его еще не разделяют ни широкие, ни узкие круги — вернее, разделяют их негативный потенциал, то, что открывается через простое и понятное «долой!» «Долой принудительную коллективность собственности, долой фальшивый рай вместо нормального благополучия». Человек здравого смысла, Сахаров понимал, что отменять все это надо сегодня, а не завтра. Это сделало его лидером политической оппозиции. Но мало кому открыто то, ради чего он выговаривал это противное его натуре слово «долой». Исступленные покаяния над его гробом, истеричное утверждение, что толпа осталась без поводыря, — искренни, но они огорчили бы Андрея Дмитриевича. Он не верил в реальность таких понятий, как «обыватель», «малый народ», «плебеи». Он знал, что между миром и личностью, по существу, ничего нет, ибо все условно: класс, государство, нация, партия, фракция, — но он знал, что в этом условном человек живет и, стало быть, надо его благоустроить, опираясь на совокупный опыт человечества. Это была его вера, его религия — он называл ее «конвергенцией», но не имел ничего против любых синонимов этого понятия: собор, интернационал, цивилизация, ноосфера. Главное, что мир для него состоял из личностей — близких и далеких, симпатичных и несимпатичных, но из личностей. И парень, которого он умолял о стакане воды, был для него личностью. Как дерзкий исследователь материи, он знал ее беспредельность, и духовное ядро этого беспредела было для него бесспорным. Говорю это не только на основании его книги и статей, но и по всему, что слышала от него во время бесед на «круглых столах», на «мемориале», «Московской трибуне» — родном его детище…

Все дивились смелости его полемики с лидером государства, но еще удивительнее его бесстрашие в полемике с лидерами национальных движений страны, а ведь и такое было! Его позиция — право любой народности на самоопределение — неизбежно означала, что на республиканском уровне движений это может вызвать конфликт. Трагический, бездонный конфликт. Но он не умел прятаться от бездны. Он не хитрил и с политическими героями дня, потому что он уважал в каждом из них их идеи, заблуждения и иллюзии. Поэтому он спорил резко, но без злобы. Он убеждал Горбачева не латать систему, а строить новую рядом со старой, никого не убивая, но и не давая никому убивать строителей нового. Он подготовил продуманный проект перехода к нормальному обществу, и когда ему не дали возможности зачитать свой текст в конце первого Съезда, общественность возмутилась: «Как посмели не дать Вам слово!» «А вы представляете себе, как трудно было дать мне слово пять раз! Мне и всем нам — оппозиции», — ответил он тогда.

Такой он был, Андрей Дмитриевич. Он мог выйти и пять раз, и пятьдесят, не думая об этикете, тактике и последствиях. Мог оказать кому угодно что угодно, понимая при этом, что и ему кто угодно может сказать что угодно, что у его оппонентов есть не только право на это, но и причина, может быть, неведомый нам долг, страх, страдание, слабость. Подобно другим страдальцам брежневских времен, он проявлял большую терпимость и мягкость, чем те, кто тогда жил благополучно. Оно и понятно: за внешним благополучием часто скрывались унизительные компромиссы, и теперь люди невольно мстят тем, кто их унижал. Великодушие к противнику давалось Сахарову просто; ему некому было мстить за себя, потому что он не унизился ни перед кем. Но за других он не прощал.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus