Западники?

(размышления о полемике А.Латыниной — С.Чупринина)
Статья была написана для «Литературной газеты». Принята к печати редакцией журнала «Страна и мир»; публикуется по рукописи.

В ожесточении сегодняшних идейных споров хорошо закрыть глаза и, как в мелодию старинного романса, вслушаться в надгробное слово «западника» Герцена «славянофилу» Аксакову другу-врагу юности.

«Да, мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но неодинаковая.

У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное, физиологическое страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы — за пророчество: чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно».

Хорошо… Не хочется открывать и глаза. Но приходится, ностальгически вздохнув, открыть. Мы — в Элизиуме навсегда ушедшей культуры. Нет, не надуманной: «культуры диалога», — в том галантерейном обличье, которому нас пытаются сегодня обучить, ее никогда и не было. (Уж какая могла быть «возвышенность и беспристрастность» у «гладиатора Белинского» или «старого бретёра диалектики» Хомякова!). Исчезла не «культура диалога», даже не культура вообще: образованный слой общества не только сохранился — он стал толще. Исчез тот тонкий слой культурной почвы, на котором вырос этот двойной цветок, подобный двуцветной иван-да-марье наших перелесков, — западники-славянофилы. Названный со временем непереводимым на другие языки и вместе с тем явно не русским по фактуре словом «интеллигенция» именно он-то и исчез.

Как пишет известный востоковед Е. Рашковский, эмпирическое «анкетное» понятие интеллигенции «как «умственного пролетариата» возникло в середине XIX в., но обжито общественным сознанием оно было в 70-х и после появления романа П. Д. Боборыкина «Солидные добродетели» (1870), герой которого ученый-химик Крутицын, пройдя искус и бездуховным позитивизмом, и воспаленной идеологической духовностью, и увлечением западной цивилизацией, приходит к мысли, что единственно нравственно оправданный путь — отдать все силы своего ума на поиски рациональных основ для справедливого и милосердного социального переустройства, приемлемого для большинства населения, для «низов»[1]. Исторический век интеллигенции был короток: в герценовские времена еще и цветка-то не было — только плотная завязь — оттого и сердце билось как бы одно. Интеллигентские западники-славянофилы исчезли, а слова остались. Как Каретный ряд без карет, как Остоженка без стогов. Но ощущение специфичности интеллектуального слоя России сохранилось.

«Интеллигенция, — пишет известный социолог и историк идей Юрий Левада, — столь же отлична от интеллектуальных групп развитого индустриального общества, инкорпорированных в его истеблишмент, как и от „джентри“ (грамотеев) традиционного общества. Она не просто выражает… мысли и интересы всех слоев и групп общества: она по существу дает им некий новый принцип, новый язык». «Реальный период» — историю взлета, раскола и самоуничтожения интеллигенции — он ограничивает временем с 60-х годов XIX в. до 20-х годов нашего века. До этого был «эмбриональный период», начавшийся с петровских времен; после этого — эпоха фантомного, призрачного существования в качестве «прослойки» советского общества. Был ли именно раскол на «западников» и «славянофилов» причиной самоуничтожения интеллигенции? Распад тоталитаризма дал импульс возрождению интеллигенции. И она немедленно стала возрождаться в том же противоборстве западничества и славянофильства. Двое ее духовных вождей — Андрей Сахаров и Александр Солженицын вроде подтверждают это. Не приведет ли это к самоуничтожению интеллигенции, а с нею и российской демократической цивилизации во второй раз.

Если я правильно поняла С. Чупринина и А. Латынину (а также Р. Гальцеву и. Роднянскую, на статью которых они ссылаются), всех тревожит именно этот вопрос.

Образ двуликого и односердечного Януса, в историческую достоверность которого у нас нет оснований не верить, отвечает на этот вопрос однозначно отрицательно. Духовная коллизия не может быть причиной столь гибельных последствий. Тем более что там не только сердце, но и вектор мысли был в какой-то мере общим. Скорее к самоуничтожению интеллигенции привел общий для авангардных групп обеих ее прототипных течений «дух социального мессианизма», — по формулировке социолога и востоковеда Леонида Седова. «В отличие от европейской культуры, еще в античную эпоху, а затем в эпоху Возрождения испытавшей мощное воздействие эпикурейских и гедонистических воззрений… русская культура всегда делала упор на служении государству или тем, или иным способом понятому общественному долгу… Антибуржуазность, презрение к обывателю, к Западу как к воплощенному мещанству было присуще большинству самых влиятельных течений русской мысли».

Действительно, как только дело доходило до благополучия, сытости и прочего, иные западники становились неотличимы от некоторых славянофилов. Эта установка на преодоление личного, частного, на жертвование им, могла бы и не вырасти в духовный тоталитаризм и, наконец, в тоталитаризм социальный и политический. Но в силу ряда исторических обстоятельств — выросла. И когда сегодня «западники» ищут в сталинизме черты патриархальные, славянофильские, а «славянофилы» — напротив — западные, космополитические (в вульгарной транскрипции — масонские), обе стороны правы настолько, насколько и в том, и в другом направлении существовала установка на духовную диктатуру.

Говоря, что сегодня нет ни западников, ни славянофилов в аутентичном смысле слова, я имею в виду не исчезновение установки на европеизацию («вестернизацию», «модернизацию»), а радикальное изменение содержания этой идеи — по крайней мере в трех моментах.

1. Момент пространства. «Запад XX в. — не географическое понятие и даже не понятие капитализма… Это всеобщее определение того хозяйственного, научно-технического и структурно-демократического уровня, без которого немыслимо существование любого истинно современного, очищенного от архаики общества», — под этой формулой историка Леонида Баткина подпишется любой «западник».

Дмитрий Фурман в статье «Наш путь к нормальной культуре» — говорит еще резче, что «нормальная культура… это и есть состояние культуры, наиболее соответствующее потребностям научно-технического развития». Поэтому, по Фурману, интеллектуально добросовестное славянофильство сегодня немыслимо: «и тяготение к западной технологии, и громадный интерес к таким фигурам, как П. Флоренский, В. Розанов, В. Соловьев, К. Леонтьев — это во многом просто стремление к более богатой, разнообразной и свободной культуре… к той же нормальной культуре». Широта авторского взгляда Д. Фурмана непосредственно связана с его историческим оптимизмом: ведь он убежден, что «все общественное развитие нового времени в его культурном аспекте может быть понято как движение к такой культуре». Между тем, такой оптимизм характерен не для всех современных западников, и это вторая линия их разрыва с классическим прототипом.

2. Момент времени. В классическом варианте западничество означало, что час цивилизации для России пробьет в будущем, поэтому в переходных эпохах русской или любой восточной истории следует искать аналогии с событиями, которые происходили в Европе несколько веков назад. «Наше настоящее — это прошлое Европы» — вот формула хронологических временных представлений западничества. Психолог Александр Эткинд, например, пишет о перестройке: «Типологически сходной с нынешней общественной ситуацией в СССР является тот важнейший для европейской мысли перелом в понимании человека, который произошел в эпоху возрождения». Конечно, редко кто предлагает такую длинную дистанцию. Леонид Баткин сосредоточен, например, на ближайших десятилетиях «… пока сталинщина истребляла миллионы людей, работали Бор, Винер, Уотсон и Крик. Пока брежневщина доводила нашу страну до убожества, тем временем в мире появлялись лазеры, персональные компьютеры, вспыхнула постиндустриальная революция. История, собственно говоря, никогда не останавливалась». В любом случае ясно: догонять нам. Однако этот мобилизующий импульс у многих западников осложнен ощущением, что движение вдогонку несколько противоестественно и последствия его могут быть непредсказуемы. Считается, что это чисто славянофильская паника. Ничего подобного.

Представление, что «опоздавшая модернизация» (или «модернизация вдогонку») — процесс опасный и для «бегущей» страны, и для остального мира сформировалось вообще-то не у нас и не про нас, а у западных исследователей «третьего мира», оттуда перешло в советологию и внедрилось в отечественное научное сознание скорее западнического типа. Вот как излагает суть этой позиции политолог Леонид Волков, использующий в своих работах термин «квазимодернизации» для характеристики спазм развития советского общества: «Современность требует от огромной массы людей определенного типа мышления, знания, определенной психологии поведения. Обретение этих свойств — длительный и многогранный исторический процесс, протекающий на разных уровнях и по разным каналам. И если личность не прошла поколение за поколением всех граней этого процесса, она не может действовать так, как этого требует современная среда. Ее действия распадаются на фрагменты, и сама личность как бы раздваивается, утрачивает целостность». В такой интерпретации концепция опоздавшей модернизации утверждает несовместимость именно времен, а не пространств Востока и Запада. Исторические часы — не будильник, который звонит по твоей воле. Все времена хороши по-своему, но все они однократны. Логически-формально следуя этим представлениям, нужно вообще отказаться от идей модернизации, а значит и демократизации, поскольку в истории эти процессы развивались параллельно. Однако человеческая воля и энергия не следуют логике, и активный патриотизм личности модернизаторского склада, пусть и пессимистической, никак не уступает патриотизму противоположной ориентации.

3. Момент скорости. Сознание опасности «бега вдогонку», т. е. «перестройки с резким левым поворотом», заставляет некоторых «западников», вопреки своим демократическим убеждениям и вкусам, выбирать вариант авторитарной модернизации, то есть темперировать «бег вдогонку», притормозив политический плюрализм и предоставив чрезвычайные полномочия прогрессивному президенту. «Авторитарные западники» указывают на исторические прецеденты — постепенно перешедшую к демократии Испанию, стабильно развивающуюся экономику некоторых латино-американских деспотических режимов.

Политолог Андраник Мигранян так обосновывает свою позицию: «История не знает пока ни одного примера мирного врастания тоталитарной политической системы в демократическую… В обществе, находящемся в переходном периоде, во избежание всяких иллюзий у народа, необходимо, чтобы власти, проводящие реформу, во всеуслышание говорили о необходимости ограничения демократии и объясняли причину этого». Само название статьи Миграняна «Долгий путь к европейскому дому» отражает традиционную либеральную установку на постепенность, однако с некоторыми модификациями: очень медленно и осторожно должна двигаться вперед вся система, а более быстро — ее отдельные островки — «зоны модернизации». «В этих зонах будут формироваться необходимые звенья механизма подключения нашей страны к мировой хозяйственной системе. Эти регионы, по существу, должны стать локомотивами по вытягиванию с помощью западной техники, технологии и денег, относительно высокой культуры рабочей силы и наличия необходимых ресурсов, остальных территорий из застоя и стагнации».

Автор известных статей по истории советского тоталитаризма Игорь Клямкин очень точно определяет митинговое требование немедленной и полной демократии как «негативную проекцию того же самого тоталитаризма. Переход от дотоварной экономики к товарной, к рынку никогда и нигде, ни у одного народа не осуществлялся параллельно с демократизацией, — напоминает он. — Политическим переменам всегда предшествовало более или менее длительное господство авторитарных режимов»[2].

Так кто же эти авторы? Неужто славянофилы?

И уж не славянофил ли известный философ Григорий Соломонович Померанц, который еще в 1972 г. писал: «Западничество сеет прогрессивные идеи, принципы, учреждения, убежденные в том, что они должны привиться, а этнофильство ставит вопрос что в данных условиях может привиться (…)

Этнофилы убедительно показывали внутреннюю логику культуры, которая нелегко меняется, а если меняется, то не по предписаниям правительства». (Цит. по рукописи статьи «В сторону личности и человечества», любезно предоставленной мне с согласия автора. — Л. Г.).

Я думаю, что позиции этих авторов прежде всего глубоко гуманистичны: их смысл — в поисках наименее кровавого пути к нормальной культуре и в умении понимать, что нормальность — понятие универсальное, но не абсолютное. Так, что сегодня в интеллигенции западнического, условно говоря, склада ясно сознание своеобразия и даже единственности отечественной ситуации и неприменимости к ней выработанных историей социальных и экономических механизмов преобразования. Наиболее последовательное продумывание этого тезиса приводит даже к идее неприменимости выработанных на Западе средств и методов исследования самой ситуации. «Категории и средства исследования, сформировавшиеся в рамках западной социологии, — пишет Юрий Левада, — не вполне адекватны для моделирования существующей социальной реальности — в особенности в ее кризисных, дестабилизированных формах. По-видимому, требуется разработка ряда специфических категорий анализа». Согласился бы с такой гипотезой Андрей Дмитриевич? Скорее всего, да. А Александр Исаевич? Наверное, согласился бы.

Как и во времена Герцена — Аксакова, происходит совпадение западных и славянофильских установок в представлении о непохожести нашего народа на все остальные народы мира, о его каком-то особом сознании и мышлении, которое одни называют православным, другие — люмпенским. Но эта непохожесть совсем не того рода, который приписывают ей люди, не желающие знать цифры и факты. Но вот передо мной номер журнала «Родина» со статьей «Синдром политической робинзонады» доктора исторических наук Сергея Васильцева. Совершенно неизвестный мне автор взял на себя труд сопоставить социологические исследования в СССР и за рубежом по вопросам отношения к партиям, к политическим лидерам, к демократии. И вот результаты: а) почти половина обитателей стран ЕЭС разочарована в демократии; треть считает, что в условиях кризиса диктатура была бы эффективнее; каждый второй житель Италии и Испании настаивает на кардинальном сокращении количества партий; б) от трети до половины населения в Италии, ФРГ, Испании склонны видеть в Муссолини, Гитлере, Франко образец политической решительности, а во Франции де Голль опять стал идеалом государственного деятеля. Все это так (цифры хорошо мне знакомы и абсолютно достоверны). Но есть еще более важные цифры: 80–90% американцев, японцев, французов, западных немцев убеждены во всемирных заслугах и приоритетной исторической роли своих обществ и государств. А у нас сегодня такую убежденность обнаруживают только у 3–6% граждан. Дефицит национального и государственного самоуважения чреват самыми страшными последствиями, утверждает С. Васильцов. Я не знаю, во имя чего он это акцентирует, но каждый, кому приходилось говорить откровенно с малограмотными людьми «памятной» ориентации знает, что все они в глубине души убеждены, что «русские хуже всех». Не из чувства национального превосходства рождается шовинизм и агрессия: наоборот, эти чувства — защитные механизмы «комплекса национальной неполноценности». Васильцов пишет: «И не замечать, не удовлетворять эту „государственническую“ потребность национального сознания, — значит не ощущать диктат всей исторической традиции, которую можно на время задавить, можно отчасти видоизменить, модернизировав, но нельзя ликвидировать, не уничтожив при этом ее физического и духовного носителя — сам народ». На мой взгляд, потребность, которая на Западе удовлетворена, а у нас — нет, не столько государственническая сколько — личностная. Это потребность в самоуважении, в любви к самому себе, для которой государственные институты — только охрана и исполнители. Запад никогда не возлагал надежд на развитие личности только за счет научно-технического прогресса, как и Восток никогда не считал, что можно насытиться символами. Андрей Сахаров, написавший еще 30 лет назад, что смысл истории — не построение коммунизма во всем мире, но и не вестернизация, а движение навстречу Востока и Запада, свободы и равенства, справедливости и личного успеха сделал первый шаг в направлении конвергенции.

Последовательно отстаивая эту позицию, он рассматривал такие формы западной системы, как государственный сектор в экономике, участие трудящихся в управлении и прибыли, создание институтов социальной защиты населения как «капиталистическую часть общемирового процесса конвергенции». В указании на партнерство Запада и Востока можно видеть абсолютный переход за грань социального мессианизма, свойственного и западникам, и славянофилам в прошлом. Вместе с тем Александр Солженицын, признавший перед всем миром, что его Родина — не континент человеческой культуры, а опасно движущийся на нее архипелаг, — сделал тот же шаг. Тут я согласна с А. Латыниной и ее единомышленниками. Но второй шаг каждого из них был уже иным — тут прав С. Чупринин. Солженицын, не по своей воле живя на Западе, подчеркнул его пороки, Сахаров — не по своей же воле — запертый в восточной глуши — больше видел ее зло. Однако от мысли универсальности человеческой культуры не отказались ни ученый, ни писатель: почитайте, как глубинно схожи их нобелевские лекции.

Андрей Дмитриевич и Александр Исаевич представляют собой два совершенно разных типа мышления: рациональное и образное, два противоположных темперамента: праведнический и пророческий. Две разных биографии. Может быть, две разные конкретные социальные программы: об этом судить невозможно — конституция Сахарова 1988 г. у нас есть, а солженицынской конституции этого же года — нет.

В Монблане венков и лент над гробом Андрея Дмитриевича все дрожала, расплывалась в глазах одна: «Андрею Сахарову — Александр Солженицын с любовью». И видится мне в их споре не первый шаг к самоуничтожению интеллигенции, а наоборот, предвещание все того же Януса, главы которого «смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно», «одно сильное безотчетное физиологическое страстное чувство».

Не случайно, в наиболее ярких культурологических разработках сегодняшних социальных программ политический экуменизм и глобальная этика сочетаются с сознанием национальной миссии. Выдающийся советский историк Михаил Гефтер, выдвигая в качестве исторической цели (точнее, наверное, — исторического смысла) «омировление», создание «мира миров», пишет, что по отдельности и западный путь, и восточный в равной мере ведут к уничтожению культуры, «ставят человечество перед перспективой возврата из истории в эволюцию». Признавая, что наше будущее «не мировая коммуна и не сверхдержава, а всего лишь — один из миров в мире», он вместе с тем выдвигает гипотезу, что решающий шаг к «миру миров» должен быть сделан не там, где лучше всего, а там, где хуже всего, т. е. у нас, где «ныне фокус всемирной коллизии взаимного отторжения, повсеместной „тесноты“, вновь вырвавшегося на волю убийства».

Среди тех, кто пишет и говорит сегодня о судьбах нашей страны, мало найдется таких ортодоксальных «западников», которые бы полностью отвергали концепцию ненормальности мира, заряженного термоядом, мира, где по горькой шутке одного демографа, половина людей болеет от переедания, а половина от недоедания. Значительно и число тех, кто готов поверить в процесс «омировления» некогда противостоящих друг другу Запада и Востока, и даже склонен думать, что нашему Отечеству его трагическая судьба, может быть, и отвела «особую роль» в этом процессе. «Западничество», уже у Герцена бывшее по-своему «славянофильским», еще больше «овосточнилось». А вот о конъюнктурных оппонентах западничества нельзя сказать, что они сделали шаг навстречу. Призыв освободиться от заморского влияния (и его проводника — «малого народа») звучит так самоуверенно, как будто не прожит страшный XX век. Газеты и журналы призывают стороны к диалогу, но диалог не получается. Есть некоторые общие иллюзии, но нет общих чувств. Исчез прежде всего человеческий тип славянофила, доходящего в своей искренности до чудачества. Чаадаев шутил над Аксаковым, который «одевался так национально, что народ на улицах принимал его за персианина». О наших антизападниках этого не скажешь: вполне современные мужчины, проводящие значительную часть времени в отелях проклятого Вавилона. «Наш враг нам изменил», — как говорит персонаж известной французской комедии…

История размыла все понятия, на которых держалась, центральная идейная дилемма этого недолгого времени, которое Юрий Левада (возвращаясь к началу нашей статьи) назвал «периодом реального существования интеллигенции». Изменились понятия Запада и Востока, прогресса и реакции, рационального и иррационального. Но история оставила и даже углубила самый простой критерий «нормальности» или «ненормальности» мира — уровень жизни большинства населения. И пока этот водораздел остается, «западниками» — пусть примитивно и, конечно, очень относительно — можно назвать всех тех, для кого физическое и духовное здоровье своего народа, в конечном счете, — самое главное.

Примечания

[1] См.: Рашковский Е. Городская интеллигенция в коллизии традиции-новации: Славянский мир и Восток // Проблема философии истории. — М., 1989. — С. 97–98.

[2] Клямкин И., Мигранян А. Нужна железная рука? — Литературная газета. — М., 1989. — № 33. — 10 авг.

Заметили ошибку в тексте?
Пожалуйста, выделите её мышкой
и нажмите Ctrl+Enter.
Система Orphus